Цена великих амбиций

Снежная не прощала слабости, но она обожала амбиции. В тот день метель над Заполярным дворцом казалась особенно неистовой, словно сама Царица выражала недовольство переменами, зреющими в недрах её королевства. Однако внутри северного крыла, в частных покоях, которые еще не успели наполниться роскошью, было тихо.

Молодой человек, чье имя еще не гремело по всему Тейвату как синоним мирового капитала, стоял у окна. Панталоне — тогда еще просто Феофан — задумчиво перебирал пальцами, на которых уже красовались первые дорогие перстни. Звук соприкасающегося золота был единственным ритмом в этой комнате. Он ждал человека, которого Академия Сумеру вышвырнула, как бракованный образец, человека, чьи идеи называли кощунством.

Дверь отворилась без стука. В проеме стоял мужчина, чье присутствие мгновенно изменило давление в комнате. Зандик. Он еще не носил маску Предвестника, и его пронзительные красные глаза, лишенные и намека на человеческую теплоту, сканировали пространство с хирургической точностью. Нежно-голубые волосы были растрепаны ветром, а на белом халате виднелись пятна, происхождение которых Панталоне предпочел не угадывать.

– Вы заставили себя ждать, – мягко произнес Панталоне, не оборачиваясь. Его голос лился как дорогое вино — вкрадчиво и гладко. – Но, полагаю, гений не обязан следовать расписанию смертных.

Зандик прошел в центр комнаты, его шаги были четкими, лишенными лишних движений. Он остановился, слегка наклонив голову набок, изучая спину своего потенциального покровителя.

– Время — это переменная, которую я привык подчинять, а не подстраиваться под неё, – ответил ученый. Его голос, глубокий и бархатный, вибрировал от скрытой уверенности. – Вы звали меня, чтобы обсудить бюджеты, или у вас есть нечто более существенное, чем пустые мешки с морой?

Панталоне наконец повернулся. На его лице играла та самая вежливая, едва прищуренная улыбка, которая позже станет его визитной карточкой. За стеклами очков в тонкой оправе скрывался холодный расчет.

– Мора никогда не бывает пустой, мой дорогой доктор. Она — кровь этого мира. И я намерен стать его сердцем. Но сердцу нужны инструменты, чтобы перекачивать эту кровь по моим правилам.

Он подошел ближе, сокращая дистанцию до той грани, где обычные люди начинают чувствовать дискомфорт. Но Зандик даже не моргнул.

– Вы ненавидите богов, – утвердительно сказал Зандик, и в его глазах вспыхнул искренний, почти детский интерес. – Не из-за морали, нет. Из-за того, что они не признали вашу ценность. Вы хотите купить то, что они дают «избранным» бесплатно.

– Я хочу сделать их дары обесцененными, – поправил Панталоне, и на мгновение его улыбка стала острее, обнажая хищную натуру. – Я дам вам всё. Лаборатории, материалы, испытуемых... любые ресурсы, которые вы только сможете вообразить. Взамен я хочу технологии, которые поставят Селестию на колени перед силой человеческого разума и золота.

Зандик усмехнулся. Это была не добрая усмешка, а оскал человека, увидевшего в чашке Петри именно ту реакцию, которую он предсказывал.

– Ваше предложение звучит как долгосрочный контракт, – Зандик медленно снял одну черную перчатку, обнажая бледную, узловатую кисть хирурга. – Но вы должны понимать одну вещь. Я не служу идеалам. Я служу истине. И если ваша мора поможет мне вскрыть черепную коробку этого мира, я приму её.

– Мы договорились, – Панталоне протянул руку, сверкающую золотом.

Их рукопожатие стало моментом рождения союза, который позже назовут самым опасным в истории Фатуи.

---

Прошли десятилетия. Снежная превратилась в экономический монолит, а Дотторе — в легенду, раздробленную на десятки «срезов».

В одном из залов Заполярного дворца, отделанном темным деревом и синим бархатом, Панталоне, теперь уже Девятый Предвестник, сидел в глубоком кресле. На его плечах покоился тяжелый плащ с густым мехом, а на столике рядом стоял графин с огненной водой из Ли Юэ.

Напротив него стоял Омега-срез. Он выглядел безупречно: белое пальто с высокими наплечниками, черная маска, скрывающая верхнюю половину лица, и та самая серьга-игла в ухе, мерцающая голубым светом.

– Ваши счета из Сумеру, Дотторе... – Панталоне плавно поправил пенсне, изучая бумаги. – Сумма такова, что на неё можно было бы купить половину Фонтейна. Вместе с оперным театром и всеми его механизмами.

– Искусство требует жертв, Регратор, – отозвался Доктор, заложив руки за спину. Его голос звучал спокойно, почти усыпляюще. – А создание нового бога — это высшая форма искусства. Вы ведь не станете скупиться на финальный акт?

– Я никогда не скуплюсь на вас, – Панталоне поднял взгляд, и его прищуренные глаза на мгновение открылись, являя холодный блеск. – Но мне иногда кажется, что вы тратите мои средства не только на исследования, но и на то, чтобы проверить границы моего терпения.

Дотторе слегка наклонился вперед, его маска оказалась в нескольких дюймах от лица Банкира. Панталоне почувствовал тонкий запах озона и антисептиков — вечный аромат Доктора.

– Ваше терпение — это инвестиция, которая окупится сторицей, когда Сердце Бога окажется в наших руках, – прошептал Дотторе. – Или вы начали сомневаться в моем гении?

– Никогда, – Панталоне протянул руку и коснулся пальцами в перстнях жесткого воротника пальто Доктора. – Я доверяю вашему безумию больше, чем чьей-либо святости. Но помните: я покупаю будущее. Не разочаруйте меня.

Дотторе не отстранился. В этом жесте не было нежности, лишь странная, извращенная близость двух людей, которые понимали друг друга слишком хорошо. Они были двумя сторонами одной монеты: один покупал мир, другой его препарировал.

---

Финал наступил внезапно, среди песков и мудрости Сумеру.

Панталоне не должен был быть там, но его предчувствие, отточенное годами биржевых махинаций, кричало об опасности. Он прибыл в Храм Сурастаны в тот момент, когда сделка уже была заключена.

Воздух был пропитан запахом гари. Великое древо Ирминсуль, основа всего сущего, содрогалось в ментальном пламени. Огонь был не физическим, но он жег саму суть бытия.

Дотторе стоял перед ним, окутанный искрами распадающейся реальности. Его фигура мерцала, словно плохо настроенный голограф.

– Что ты сделал? – голос Панталоне, обычно такой контролируемый, дрогнул. Он сделал шаг вперед, его тяжелый плащ волочился по каменному полу. – Где остальные, Дотторе? Почему связь с лабораториями в Снежной обрывается одна за другой?

Омега-срез медленно повернулся к нему. Его маска была треснута, но полуулыбка оставалась неизменной — высокомерной и снисходительной.

– Цена знаний, мой дорогой Регратор, – спокойно произнес Доктор. – Маленькое божество Сумеру оказалось на удивление проницательным. Чтобы получить Сердца, я должен был принести в жертву свои «перспективы». Все мои срезы... они стираются.

Панталоне замер. Звон колец на его дрожащих руках показался ему оглушительным в наступившей тишине.

– Ты... ты уничтожил их всех? – прошептал он. – Всех тех, с кем я работал? Тех, кого я...

Он не закончил фразу. Для мира Дотторе был монстром. Для Панталоне он был единственным существом, чей интеллект соответствовал его собственному амбициозному размаху. Он любил не человека — человека в Дотторе давно не осталось — он любил это совершенное, рациональное безумие, которое теперь рассыпалось прахом.

– Омега останется, – Дотторе сделал шаг навстречу, но его нога начала растворяться в потоках синего света. – Но этот сегмент, который стоит перед тобой сейчас... он тоже часть уравнения, которое должно быть решено.

– Нет, – Панталоне сорвался на бег, забыв о достоинстве, о статусе, о своей ненависти к богам. – Я не давал согласия на эту сделку! Я оплатил твою жизнь, я купил каждое мгновение твоего времени! Ты не имеешь права исчезать!

Он протянул руку, пытаясь схватить Доктора за лацканы его белого пальто. Его пальцы, украшенные золотом, которое могло купить целые города, сомкнулись на пустоте.

Дотторе смотрел на него сквозь прорези маски. В этот последний миг в его голосе проскользнуло нечто, похожее на искреннее признание.

– Ты был лучшим из моих инструментов, Панталоне. И, пожалуй, единственным, чье присутствие не вызывало у меня желания немедленной диссекции. Прощай.

Фигура Доктора вспыхнула ярким бирюзовым пламенем и рассыпалась мириадами светящихся искр. Панталоне по инерции пролетел вперед и упал на колени там, где только что стоял Второй Предвестник.

Горячий воздух Ирминсуля опалил его лицо. Панталоне смотрел на свои пустые ладони. Золотые кольца казались теперь тяжелыми, бесполезными оковами. Всё его богатство, вся его власть над миром моры не могли вернуть одну-единственную тень, которую он привык видеть рядом с собой.

– Дотторе... – выдохнул он, и это имя сорвалось с губ как проклятие.

Первая слеза упала на холодный камень пола, разбившись на мелкие брызги. За ней последовала другая. Панталоне, человек, который хотел заменить богов властью денег, сидел в пыли разрушенного храма, и его плечи, укрытые роскошным мехом, содрогались в беззвучных рыданиях.

Он наконец понял то, что Дотторе знал всегда: в конечном счете, всё имеет свою цену. И сегодня он заплатил самую высокую — он остался в мире, где у него было всё, кроме того, ради кого это «всё» имело смысл.

Вдалеке догорало древо, и пепел, похожий на снег его далекой родины, медленно оседал на его согбенную спину.