Без б

Город никогда не спал достаточно глубоко, чтобы забыть их фамилию. В этом пыльном тупике на краю штата память людей была долгой, цепкой и безжалостной. Здесь каждый треснувший забор помнил чужие ошибки, а пыль на обочинах годами хранила отпечатки чужих падений. Дом Делвинов стоял на самом отшибе, облупленный, покосившийся, похожий на старого пса, который слишком устал, чтобы лаять на проезжающие мимо пикапы.

Амина стояла у окна кухни, кутаясь в растянутый серый свитер Доминика. Рукава свисали далеко за кончики пальцев, а вырез обнажал хрупкую ключицу. Она была маленькой, почти невесомой, и в огромной мужской одежде казалась еще более хрупкой, почти ребенком. Но под свитером, прямо под ее ладонью, прижатой к животу, уже начиналась новая, скрытая от чужих глаз жизнь.

Срок был совсем крошечным, но Амина знала. Знала по тянущему чувству по утрам, по внезапной тошноте от запаха машинного масла, который раньше был ее единственным оплотом безопасности, и по двум бледным полоскам, спрятанным на дне старой жестяной коробки из-под печенья.

Она улыбнулась своему отражению в темном стекле. Слабая, тихая улыбка. Внутри нее росло что-то настоящее. Семья. Не та разорванная, гнилая пародия, которую оставили после себя мать, умершая от передозировки в мотеле, и отец, растворившийся на шоссе тринадцать лет назад, а их собственная. Ее и Доминика.

С улицы донесся глухой рев мотора старого «Шевроле». Амина встрепенулась, отдернула руку от живота и поспешила к двери.

Холодный вечерний воздух ворвался в прихожую вместе с тяжелыми шагами. Доминик вошел, не снимая сапог в дверях, лишь тяжело прислонился к косяку, сбрасывая засаленную брезентовую куртку. Ему было тридцать два, но в свете тусклой лампочки под потолком он выглядел на все сорок. Черные волосы, коротко выбритые у висков, слиплись от пота, темная щетина обрамляла четко очерченный, упрямый подбородок. На шее, поднимаясь из-под ворота черной футболки, чернели контуры старых татуировок — терновые ветви и размытые надписи, сделанные еще в юности.

– Ты поздно, – тихо сказала Амина, подходя ближе.

Доминик вздрогнул, словно ее голос вырвал его из тяжелого сна. Он опустил взгляд. Темно-карие глаза, окруженные сетью усталых морщин, скользнули по ее лицу, задержались на ее плечах, утопающих в его шерсти, и тут же отвели в сторону.

– В мастерской был завал, – голос его звучал хрипло, надтреснуто. – Картер пригнал свой трактор. Пришлось перебирать коробку передач до темноты.

– Ты голодный? Я сварила суп. Из консервов, но горячий.

– Не сейчас, Мина.

Он прошел мимо нее, и от него пахло металлом, бензином и застарелой усталостью. Этот запах преследовал его всю жизнь. С девятнадцати лет, когда мир рухнул, оставив его один на один с четырехлетней сестрой на руках, Доминик вгрызался в работу зубами. Он чинил чужие машины, дрался за каждую копейку, сдирал кожу на пальцах до мяса, лишь бы социальные службы не забрали ее, лишь бы у них был угол и хлеб. Город шептался тогда, город ждал, когда сын пьяницы и шлюхи сорвется, сядет в тюрьму или пойдет по наклонной. Доминик не сорвался. Он выстоял.

Но город все равно взял свое.

Амина пошла за ним на кухню. Она наблюдала, как он наливает воду из-под крана в граненый стакан, как вздрагивают мышцы на его широкой спине, как натягивается ткань рубашки. Он был огромным, сильным, но в его позе сквозила такая глубокая, невыносимая сломленность, что у нее защемило сердце.

– Доминик, – позвала она, оставаясь у дверного проема.

– Ложись спать, Амина. Тебе завтра в школу.

– Завтра суббота.

Он замер с поднесенным к губам стаканом. На мгновение его плечи опустились еще ниже.

– Точно. Суббота.

Он не помнил дней недели. Он жил по кругу: гараж, дом, ржавчина, гроши, косые взгляды прохожих на заправке. Взгляды, которые в последние месяцы стали особенно ядовитыми. Слухи ползли по городку, как плесень по сырому подвалу. Люди шептались в бакалее, замолкали, когда Амина проходила мимо по школьному коридору, бросали сальные, презрительные ухмылки ей в спину. «Яблоко от яблони», «кровь не обманешь», «бедная сиротка превратилась в такую же дрянь».

Они думали, что оскорбляют ее. Но Амина знала: каждое такое слово било не по ней. Оно било по Доминику, выжигая в нем остатки той гордости, которую он выстраивал тринадцать мучительных лет.

Она подошла к столу и села на шаткий стул, сложив руки на коленях.

– Нам нужно поговорить.

Доминик поставил стакан. Он оперся руками о край мойки, не поворачиваясь к ней лицом. Его пальцы, въевшиеся в машинную грязь, побелели от напряжения.

– Не надо, – глухо произнес он. – Пожалуйста, Мина. Не сегодня.

– А когда? Доминик, это происходит. Это уже случилось.

– Замолчи.

В этом «замолчи» не было злости. В нем была только мольба. Животный, первобытный страх взрослого, сильного мужчины, загнанного в угол собственной слабостью.

Амина встала, подошла к нему сзади и нерешительно прижалась щекой к его лопатке. Ткань его футболки была грубой, пахнущей соляркой, но от нее исходило живое тепло. Она обняла его за талию, чувствуя, как он мгновенно окаменел, как задержал дыхание, боясь пошевелиться.

– Я была у врача в соседнем округе, – прошептала она в его спину. – В округе Линкольн. Там меня никто не знает. Все в порядке. Срок шесть недель.

Доминик закрыл глаза. Она почувствовала, как по его телу прошла крупная, судорожная дрожь.

– Шесть недель, – повторил он, и это прозвучало как приговор суда.

– Мы справимся. Ты ведь всегда справлялся.

– Ты понимаешь, что ты говоришь? – Он резко, почти грубо развернулся в ее объятиях, перехватив ее за плечи. Его пальцы впились в тонкую ткань свитера, удерживая ее на расстоянии вытянутой руки. Его лицо было бледным, щетина казалась еще темнее на фоне восковой кожи. – Ты хоть на секунду понимаешь, что это значит?

Амина упрямо посмотрела ему прямо в глаза.

– Это значит, что у нас будет ребенок.

– Это грех, Амина! – Его голос сорвался на свистящий шепот, он оглянулся на темное окно, словно боялся, что их могут услышать даже сквозь заколоченные ставни. – Это грязь! Это то, от чего я пытался тебя уберечь тринадцать чертовых лет! Я горбатился в канаве, я не жрал сутками, чтобы в этом чертовом городе никто не посмел ткнуть в тебя пальцем! Чтобы ты закончила школу! Чтобы уехала отсюда!

– Я не хочу уезжать! – крикнула она, не пытаясь вырваться из его хватки. – Куда мне ехать? К кому? Ты — все, что у меня есть!

– Я твой брат, черт тебя дери! – выдохнул он, и в его голосе прозвучало столько боли, что Амине показалось, будто земля уходит из-под ног.

– Ты больше, чем брат, – тихо, без тени сомнения ответила она, подаваясь вперед. – Ты вырастил меня. Ты спас меня. И когда все началось... ты не оттолкнул меня. Ты был со мной.

Доминик опустил голову. Его руки разжались, соскользнули с ее плеч и бессильно повисли вдоль тела. Он отступил на шаг, словно обжегшись.

– Потому что я слабак, – пробормотал он, глядя в пол. – Потому что я сломался. Ты была ребенком, Амина. А я... я должен был остановить это. В первый же раз, когда ты пришла ко мне в комнату. В первый же раз, когда ты заплакала и попросила не оставлять тебя одну. Я должен был выставить тебя за дверь. Ударить себя по рукам. Сделать хоть что-то.

– Я сама этого хотела! – в ее голосе зазвенели слезы, горячие и злые. – Ты никогда не брал ничего силой! Это я... это я всегда просила! Я люблю тебя, Доминик. Не так, как в детстве. Я люблю тебя как мужчину. Почему ты не можешь просто принять это? Почему тебе важнее, что скажут эти ублюдки на улице, чем то, что чувствуем мы?

Доминик горько усмехнулся. Эта усмешка была страшнее любых криков.

– Потому что эти ублюдки на улице были правы, – сказал он, поднимая на нее тяжелый, потухший взгляд. – С самого первого дня. Они смотрели на нас и ждали, когда проявится гниль. Мать была шлюхой, отец — вором и психом. А мы... мы просто подтвердили каждую их сплетню. Мы сделали именно то, чего они от нас ждали. Мы стали монстрами, Мина.

– Мы не монстры! – вскрикнула она, хватая его за запястье. Под ее пальцами пульсировала горячая жилка. – Мы просто любим друг друга! Мы никому не причиняем зла!

– Мы причиняем зло ему, – Доминик медленно перевел взгляд на ее живот.

В этом взгляде не было отвращения. В нем было нечто гораздо более сокрушительное — ледяной, парализующий ужас и глубокая, невыносимая вина.

– Ты думаешь, он родится нормальным? – тихо спросил он. – Ты думаешь, природа прощает такое? А если он будет больным? Если он унаследует все это? Что ты скажешь ему, когда он подрастет и поймет, кто его родители? Что мы просто «любили друг друга»?

Амина замерла. Холодная игла страха кольнула ее под ребра, но она яростно оттолкнула эту мысль. Она отказывалась в это верить. Врач в Линкольне сказал, что на таком сроке все в пределах нормы, что нужно просто сдать анализы. Люди преувеличивают, книги преувеличивают. Она читала в интернете, она искала оправдания ночами напролет, пока Доминик спал беспокойным, прерывистым сном в соседней комнате.

– Он будет здоровым, – твердо произнесла она, сжимая его руку крепче. – Я знаю это. Я чувствую. Мы уедем, если ты хочешь. Продадим дом, продадим гараж. Уедем на запад, в Орегон или в Вашингтон. Туда, где никто не знает нашей фамилии. Мы сможем начать заново.

– За какие деньги, Амина? – устало спросил он, высвобождая руку. – Этот дом ничего не стоит. Гараж в залоге за долги по налогам еще с позапрошлого года. У меня в кармане сорок долларов до следующего вторника. Куда мы поедем? На чем?

Он провел ладонью по лицу, сдирая усталость, но она въелась слишком глубоко.

– Нужно избавиться от этого, – сказал он, глядя куда-то в угол кухни, мимо нее. – Пока не поздно. В Линкольне или в столице штата. Я найду деньги. Займу у ростовщиков, продам остатки запчастей. Мы сделаем это тихо. Никто не узнает.

Мир внутри Амины содрогнулся и дал трещину.

Она сделала шаг назад. Свитер Доминика внезапно показался ей удушающим, колючим, чужим.

– Нет, – прошептала она.

– Мина...

– Нет! – Она повысила голос, отступая к двери прихожей. – Ты не посмеешь! Это мой ребенок! Наш ребенок! Ты не убьешь его только потому, что боишься шепота старух в церкви!

– Я боюсь не за себя! – впервые за вечер он повысил голос, шагнув к ней, и в его глазах вспыхнул яростный, отчаянный огонь. – Мне плевать на себя! Моя жизнь кончилась в девятнадцать лет, когда я похоронил мать и взял тебя на руки! Я гнил здесь ради тебя! И я не позволю тебе сломать свою жизнь окончательно из-за моей проклятой слабости!

– Моя жизнь — это ты! – закричала она, и слезы наконец брызнули из ее глаз, смывая всю напускную взрослость, обнажая семнадцатилетнюю, испуганную, но фанатично преданную девочку. – Если ты заставишь меня сделать это, я никогда тебе не прощу! Я возненавижу тебя, слышишь? Я уйду сама! Пешком уйду, на дорогу, как отец!

Доминик застыл на месте. Слова застряли у него в горле. Его грудь тяжело вздымалась, кулаки были сжаты так, что костяшки побелели.

Они стояли в тусклом коридоре друг напротив друга, разделенные расстоянием в несколько шагов и бездной невысказанного позора, вины и искалеченной любви. Снаружи поднялся ветер, швырнув в стекло горсть сухого гравия. Старый дом заскрипел, словно осуждая их обоих.

Амина прерывисто дышала, вытирая мокрые щеки широким рукавом его свитера. Она смотрела на него снизу вверх, маленькая, упрямая, готовая драться со всем миром — и с ним самим — за ту иллюзию счастья, которую она выстроила в своей голове.

Доминик медленно опустил руки. Огонь в его глазах погас, сменившись беспросветной, серой мглой. Он снова стал тем изможденным механиком, который изо дня в день чинил чужие сломанные вещи, не имея возможности починить собственную жизнь.

– Ты не понимаешь, – едва слышно прошептал он, и в этом шепоте было столько поражения, что Амине захотелось упасть перед ним на колени. – Ты просто еще ничего не понимаешь, Мина.

Он обошел ее, не коснувшись даже краешком рукава, и вышел в прихожую. Скрипнула входная дверь. Ночной холод вновь полоснул по ногам.

Амина подошла к дверному проему.

Доминик стоял на шатком крыльце, опершись о перила. Он достал из кармана пачку дешевых сигарет, чиркнул зажигалкой. Огонек на секунду осветил его профиль — резкий подбородок, тени под глазами, плотно сжатые губы. Он затянулся, выпуская едкий дым в холодное черное небо городка, который ненавидел их обоих.

Она осталась стоять в тепле прихожей, прижав обе ладони к животу.

Он не сказал «да». Он не обнял ее, не пообещал, что все будет хорошо. Но он и не ушел. Он был здесь, на этом крыльце, прикованный к ней той самой цепью, которую они выковали вместе из сиротства, страха и запретной близости.

Амина опустила голову, глядя на свои босые ноги на старых половицах. Сердце колотилось тяжело и ровно. Она знала, что Доминик считает этот день началом их окончательного краха. Но для нее, стоящей посреди гниющего дома с его ребенком под сердцем, это было единственное начало, которое имело смысл. И она собиралась держаться за него до самого конца, чего бы это ни стоило им обоим.