Біль

Кожа боксёрских перчаток пахнет пылью, сушёной лавандой и дешёвым антисептиком. Этот запах въелся в кожу так глубоко, что даже спустя полгода после аварии на ринге Тэхён всё ещё чувствовал его по утрам, стоило лишь поднести ладони к лицу.

Вот только теперь его ладони были покрыты грубыми мозолями не от тяжелого мешка и не от канатов, а от металлических ободов колёс.

Тэхён ненавидел эти обода. Ненавидел холодный хром, режущий подушечки пальцев, ненавидел скрип резины о лакированный паркет в просторной светлой квартире в Лос-Анджелесе.

Он сам во всём виноват. Ни один человек на свете, даже самый жалостливый врач в реабилитационном центре, не мог заставить Тэхёна поверить в обратное.

Бокс был его жизнью с шести лет. Маленький, щуплый бета, однажды случайно забредший в подвальный зал вместе со старшим кузеном, увидел там тренера – жилистого мужчину с вечно разбитыми костяшками и бездонными, горящими азартом глазами. В тот день внутри шестилетнего Тэхёна что-то вспыхнуло. Он захотел стоять так же, двигаться так же, быть несокрушимым. Это стало его дорогой. Прямой, понятной, вымощенной потом, кровью и безоговорочной дисциплиной.

И эту дорогу он сам же превратил в обрыв.

Никто не заставлял его соглашаться на тот подпольный бой. Никто не тянул за руку. Но соперник был альфой – тяжелым, самоуверенным ублюдком, бросившим в лицо бете пару оскорблений, задевших юношескую гордость. Тэхёну было строго запрещено выходить против доминантных альф вне официальной весовой и ранговой сетки. Это было табу. Правило, написанное кровью.

Он никому не сказал. Вышел на ринг в душном, прокуренном складе. И один роковой удар со смещением – жесткий, запрещённый, вошедший точно в позвоночный столб во время неудачного уклона – перечеркнул двадцать лет жизни за доли секунды.

Врачи говорили, что он сможет ходить. Когда-нибудь. Через мучительные годы тренировок, если спинной мозг восстановит проводимость. Но спорт? Октагон? Запах кожи и адреналина? Нет. Бокс больше никогда не станет его счастьем.

В Соединённые Штаты Тэхён перебрался два года назад, когда ему исполнилось восемнадцать. Поступил в престижный калифорнийский университет, мечтал совмещать спорт и учёбу, жить свободно. Семья у них была более чем обеспеченная – денег хватало на роскошные апартаменты, лучших специалистов и безбедную жизнь, но в их благородном роду словно висело древнее проклятие: никто не задерживался рядом надолго.

Его родной папа умер слишком рано, когда Тэхён был ещё несмышлёным ребёнком. Воспитанием занялся дядя, у которого подрастали свои сыновья. Они все держались вместе, потому что у братьев судьба складывалась не лучше: кого-то родители бросили, не выдержав жестких клановых ожиданий, у кого-то просто растворились в прошлом.

Семья осталась в Корее. Старший, двадцатидвухлетний Ёнджун, сейчас разрывался между стажировками и учёбой, постоянно присылая в мессенджер глупые видео. Бомгю, которому тоже было двадцать, звонил по видеосвязи посреди ночи, дурачился и делал вид, что не замечает пустых глаз младшего. Семнадцатилетний Кай писал длинные трогательные сообщения со смайликами.

И только Субин – двадцатиоднолетний спокойный, рассудительный бета – бросил привычный ритм в Сеуле и полетел за Тэхёном через океан, чтобы быть рядом. Ещё здесь был Джэхёк, верный университетский друг, готовый примчаться по первому зову.

Они пытались помочь. Все они пытались.

Но Тэхён задыхался от этой заботы.

Он хотел бегать. Хотел ощущать, как ветер бьёт в грудь, когда они с кузенами на семейном ранчо в Тэгу неслись галопом на лошадях. Хотел, как в тринадцать лет, воровать незрелые персики в саду и с хохотом удирать от разъярённого дяди. Хотел прятаться в шкафах и под террасами, играя в прятки с младшими племянниками. Хотел заводить мотор тяжёлого мотоцикла, чувствуя вибрацию под бёдрами, и выжимать газ на ночном шоссе.

Он хотел жить. А вместо этого пересаживался с кровати в металлическое кресло, прикусывая губу до крови, чтобы не заскулить от бессилия.

А месяц назад, на двадцатилетие, пришло письмо.

Оно лежало в банковской ячейке отца, оставленное с пометкой вскрыть строго в день двадцатилетия. Тэхён дрожащими пальцами развернул плотный лист бумаги и узнал правду, которая расколола его сознание надвое.

У него был второй отец. Альфа.

Мин Юнги.

Великий, недосягаемый рэпер, продюсер, мировая икона с миллионами поклонников по всей планете. Человек, чьи треки гремели из каждого открытого окна автомобиля на бульваре Сансет. В письме покойный отец признавался: Мин Юнги даже не подозревал о существовании сына. В юности, когда их пути разошлись на пике начинающейся карьеры Юнги, отец солгал ему. Сказал, что потерял ребёнка ещё в утробе. Решил не ломать музыканту будущее, отпустил, оставив боль себе.

И Юнги построил великолепную жизнь. Сейчас он был счастлив в браке с бетой – Чон Хосоком. Весь глянец пестрел их фотографиями: стильные, успешные, гармоничные, улыбающиеся со страниц Billboard и Vogue.

У Мин Юнги было всё. Слава, любовь, идеальная репутация, весь мир у ног.

А у его тайного сына не было ничего. Даже возможности встать на собственные ноги.

Сегодня был запланирован визит к частному психотерапевту и неврологу в центре реабилитации в Беверли-Хиллз. Сеанс, которого Тэхён боялся и ждал одновременно. Но утро с самого начала не задалось. У Субина внезапно перенесли решающий семестровый экзамен, без которого его грозились отчислить.

– Тэхён-а, прошу тебя, – умолял Субин у входа, застегивая пальто трясущимися руками. – Пожалуйста, останься дома. Я сдам этот дурацкий тест, освобожусь к трём часам, и мы сразу поедем. Я позвоню доктору Вальцу, перенесу на завтра! Не делай глупостей, ладно?

– Я не беспомощный, хён, – холодно отозвался тогда Тэхён, глядя в окно.

– Я знаю, что ты сильный. Дело не в этом. Просто побудь дома. Обещай мне!

– Иди, опоздаешь.

Субин ушёл, оставив после себя шлейф тревоги. Джэхёк тоже был занят на лабораторных. И эта внезапная изоляция стала последней каплей. «Посиди дома». «Подожди нас». «Мы всё сделаем за тебя».

Тэхёна затошнило от собственного бессилия. Он не хотел ждать. Он хотел доказать хотя бы самому себе, что может добраться до чёртовой клиники на специальном такси, подняться на чёртовом лифте и зайти в кабинет, не держась за чужие руки.

Он вызвал машину. Сам перебрался на сиденье, сам сложил коляску с помощью терпеливого водителя. Но город словно сговорился против него.

На улице пошёл холодный, промозглый калифорнийский дождь. Пандус у клиники оказался частично перекрыт ремонтными лентами – рабочие меняли плитку. Тэхёну пришлось крутить колёса по скользкому мокрому асфальту в обход, через служебный вход. Пальцы соскальзывали, перчатки промокли насквозь. Когда он наконец оказался внутри стеклянного сияющего вестибюля, его дыхание сбилось, а куртка была в грязи.

В холле было душно. Тэхён потянулся к рюкзаку за документами, но озябшие пальцы подвели – папка с медицинскими выписками, МРТ-снимками и злополучным письмом от отца выскользнула и с глухим стуком упала на полированный мрамор. Листы разлетелись веером.

– Чёрт... чёрт, чёрт! – выдохнул он, наклоняясь вперед.

Поясницу прострелило резкой, унизительной судорогой. Ноги безвольно свисали с подножек, отказываясь повиноваться. Он потянулся дальше, едва не заваливаясь носом в пол, и в этот момент чьи-то аккуратные дорогие оксфорды остановились прямо перед разлетевшимися бумагами.

– Позвольте, я помогу, – раздался мягкий, немного хриплый голос на чистом корейском.

Тэхён замер. Голос был до ужаса, до боли знакомым. Он слышал его сотни раз через динамики наушников, пока лежал в палате неотложной помощи и заглушал музыкальными басами писк мониторов.

Он медленно выпрямился в кресле, превозмогая тупую боль в спине, и поднял глаза.

Перед ним стоял Мин Юнги.

Альфа был одет в тёмное шерстяное пальто оверсайз, ворот водолазки скрывал шею, на носу сидели тонкие очки в серебряной оправе. На безымянном пальце блестело простое обручальное кольцо. Юнги выглядел уставшим, но в его позе сквозило спокойное величие взрослого, состоявшегося мужчины. Позади него, в паре метров, с кем-то негромко разговаривал по телефону Чон Хосок, держа в руках стаканчики с кофе.

Юнги присел на корточки, собирая рассыпанные листы.

– Здесь очень скользкий пол сегодня, – не поднимая головы, спокойно говорил Мин. – Нужно аккуратнее...

Его пальцы коснулись плотного листа со старым штампом сеульской нотариальной конторы. Взгляд альфы случайно зацепился за строки, выведенные аккуратным, до боли знакомым почерком. За имя, написанное в шапке письма.

Юнги замер.

Его брови медленно сдвинулись к переносице. Он поднял глаза – и застыл окончательно.

Тэхён смотрел на него. Глаза юноши – большие, миндалевидные, точь-в-точь как у человека, которого Юнги когда-то любил первой чистой любовью и оплакивал годами – блестели от подступающих слёз и ярости. Тот же изгиб носа. Та же упрямая линия подбородка. Та же привычка закусывать нижнюю губу с правой стороны.

– Ты... – голос Юнги дрогнул, сорвавшись на полушёпот. – Кто ты?

И в этот момент внутри Тэхёна лопнула последняя струна. Вся усталость этих шести месяцев, бесконечные унижения немощного тела, жалость кузенов, страх перед будущим и жгучая, несправедливая обида на судьбу вырвались наружу вулканом.

– Отдайте, – сипло сказал Тэхён, протягивая руку.

– Подожди. Это... этот почерк...

– Я сказал, отдайте! – сорвался на крик Тэхён, и его голос эхом раскатился по тишине вестибюля, заставив нескольких посетителей и администраторов оглянуться.

Хосок мгновенно прервал разговор и обернулся, с тревогой глядя на мужа:

– Юнги? Что случилось?

– Не трогайте меня! Ничего не трогайте! – Тэхёна колотило крупной дрожью. Он рванул колесо коляски назад, но заблокированный тормоз не пустил, кресло лишь качнулось, и от этой новой беспомощности слёзы брызнули из глаз. – Не смейте смотреть на меня!

– Эй, парень, успокойся, пожалуйста, – Юнги медленно поднялся, протягивая бумаги, его руки заметно тряслись. В глазах альфы плескался настоящий, первобытный ужас узнавания. – Как тебя зовут? Сколько тебе лет?

– Какая вам разница?! – задыхаясь, кричал Тэхён. Он закрыл лицо мокрыми от дождя ладонями, сгибаясь пополам прямо в кресле. Истерика накатила волной, перекрывая кислород. – Какая вам теперь разница?! Вы же думали, что я сдох! Что меня нет! Живите дальше со своей идеальной жизнью, оставьте меня в покое!

– Боже мой... – выдохнул Юнги, и его лицо побелело до цвета больничных стен. Он выронил стаканчик, который машинально перехватил у Хосока. – Кан... Кан Тэхён?

Хосок подошёл ближе, растерянно переводя взгляд с мужа на плачущего навзрыд парня в инвалидной коляске:

– Юнги, кто это? Что происходит? Ему плохо, нужно вызвать врача...

– Не надо врача! – Тэхён судорожно бил кулаками по подлокотникам коляски, его грудь вздымалась удушливыми толчками. – Я не хочу здесь быть! Я хочу ходить! Я хочу домой, к братьям! Я не хочу быть калекой, слышите?! Не хочу!

Он задыхался. Паника сдавила горло железным обручем, перед глазами поплыли серые круги. Он пытался вдохнуть, но воздух застревал где-то в трахее, превращаясь в жалкий всхлип. Металл кресла казался клеткой, приросшей к его костям.

Юнги, не обращая внимания на испуганного Хосока и подоспевшего охранника, опустился на колени прямо на мокрый, грязный мрамор перед коляской. Он не посмел дотронуться до Тэхёна, видя, как того передёргивает от любого движения, но его собственный голос ломался от боли, которую он не испытывал двадцать лет:

– Дыши. Пожалуйста, просто дыши со мной. Слышишь?

– Уйдите... – прохрипел Тэхён, уткнувшись лбом в свои безжизненные колени. – Пожалуйста... папа... почему ты не забрал меня с собой...

Слово «папа» повисло в воздухе влажного холла, как смертный приговор и спасение одновременно.

Юнги закрыл глаза, судорожно сглотнув ком в горле, и очень осторожно, медленно, словно боясь спугнуть дикого раненого зверя, положил свою тёплую, широкую ладонь альфы поверх ледяных, дрожащих пальцев Тэхёна.

– Я здесь, – хрипло сказал Мин Юнги, и по его щеке скатилась одинокая слеза. – Я не знал. Клянусь тебе всем, что у меня есть, я ничего не знал. Но теперь я здесь. И я больше никуда не уйду.