Біль

Я сам во всём виноват.

Эта мысль въелась под кожу глубже, чем запах мази от ушибов и въедливый аромат кожаных боксёрских перчаток, которые теперь пылились на верхней полке гардероба. Мне было шесть, когда я впервые переступил порог полуподвального зала в Тэгу. Там пахло железом, потом и старыми матами. Но когда я увидел своего первого тренера — широкоплечего, собранного, двигающегося на ринге так, будто гравитация над ним не властна, — в моей груди вспыхнул пожар. У меня загорелись глаза. Я дергал дядю за рукав и кричал, что хочу быть точно таким же, как этот мужчина.

Так начался мой путь. Двенадцать лет ежедневного ада, мозолей, разбитых губ, дисциплины и чистейшего, абсолютного счастья. Бокс был моим воздухом, моей единственной настоящей любовью. И я сам, собственными руками, втоптал его в грязь.

Я бета. Природа наградила меня выносливостью и скоростью, но лишила той первобытной, сокрушительной физической силы, которой одарены альфы. Тренеры твердили: держись своей весовой и вторичной категории, не лезь на рожон, беты не должны выходить в спарринги против тяжелых альф вне соревновательного регламента. Это было строжайшее табу. Но в девятнадцать лет гордость глушит любые предупреждения. Я согласился на закрытый спарринг, не сказав никому ни слова. Хотел доказать, что выучка и характер сильнее феромонов и тяжелых костей.

Я пожалел об этом на третьей минуте второго раунда. Роковой, сокрушительный удар в корпус, падение, неудачное приземление на канаты и чужой вес, навалившийся следом. Хруст собственных позвонков до сих пор звенит в моих ушах по ночам.

Тот вечер забрал всё. Врачи в Сеуле, а потом и в Штатах осторожничали: чувствительность сохранена, спинной мозг не разорван, я смогу ходить. Когда-нибудь. После долгих лет реабилитации, если повезет. Но бокс умер для меня в ту самую секунду, когда свет софитов померк перед глазами. Мое счастье разбилось на осколки.

Сейчас мне двадцать. Я живу в Бостоне, куда перебрался в восемнадцать, поступив в университет. Красивая, просторная, полностью адаптированная для инвалидной коляски квартира. Моя семья сказочно богата, денег хватит на три поколения вперед, но разве деньги могут вернуть способность чувствовать землю босыми ступнями?

Почти вся семья осталась в Корее. Наш семейный клан огромен и при этом трагически пуст. Смерти и драмы преследуют нас по пятам. Мой отец умер, когда я был еще совсем ребенком. У моих двоюродных братьев судьба ничуть не легче: родителей некоторых из них тоже нет в живых, а кто-то просто сбежал, бросил всё, не выдержав вечного давления и странных законов нашей семьи. Нас растил дядя. Четверо братьев заменили мне целый мир: старший Ёнджун, которому двадцать два, вечно заботливый и строгий студент; мой ровесник Бомгю с его бесконечными выходками и громким смехом; и семнадцатилетний Кай — наш общий ребенок, младший, которого мы оберегали от любой беды.

Здесь, в Америке, со мной только Субин. Ему двадцать один, он тоже бета, учится сутками напролет, но при этом умудряется таскать продукты, готовить мне обеды и проверять, принял ли я таблетки. Еще есть Джэхёк — мой единственный близкий друг здесь, верный, как тень, готовый сорваться по первому зову.

Они потрясающие. И я их ненавижу за это. Ненавижу, потому что я не хочу их жалости. Я не немощный. Я не слабый. Я сам, всё могу сам.

Мне душно в этой роскошной квартире. Я до судорог в челюстях хочу вернуться назад. Хочу нестись на вороном коне по дядиному ранчо на рассвете, вдыхая запах скошенной травы. Хочу на бешеной скорости рассекать на мотоцикле по ночному Сеулу, чувствуя, как холодный ветер хлещет по щекам. Хочу играть с племянниками в прятки в огромном саду, хочу бегать, хочу драпать от разгневанного дяди после очередной нашей с Бомгю проделки. Я хочу жить. Не существовать в кресле на колесах, толкая холодные обода руками, покрытыми старыми шрамами от тейпов, а жить на полную громкость.

А еще у меня есть тайна, которая сжигает изнутри похлеще травмы.

Два месяца назад, в день моего двадцатилетия, адвокат передал мне посмертное письмо отца. Оказывается, тот человек, которого я считал своим единственным родителем, хранил тайну. Моим вторым отцом — биологическим, отдавшим свои гены, — был Мин Юнги.

Всемирно известный альфа, рэпер, продюсер, легенда музыкальной индустрии. Человек с холодной ухмылкой и гениальными пальцами, чей голос звучит из каждого второго радиоприемника в мире. Отец написал правду: когда они расстались, он солгал Юнги. Сказал, что потерял ребенка еще в утробе на раннем сроке, а сам забрал меня и исчез. Зачем? Из-за гордости, денег, страха перед публичностью? Теперь уже не спросишь, мертвецы молчат.

Мин Юнги ничего обо мне не знает. Он счастлив. Он давно женат на прекрасном бете Чон Хосоке, они идеальная пара мирового масштаба, любимцы миллионов. У Юнги есть признание, слава, гармония. Я смотрел на его фото в журналах, искал в чертах его лица свои собственные глаза и бледную кожу, сжимал пальцы в кулаки до белых костяшек и повторял про себя: я никогда не влезу в его жизнь. Никогда. Пусть он будет счастлив. Я для него — призрак нерожденного ребенка, и пусть всё так и остается. У меня есть дядя, есть братья. А я… я как-нибудь сам.

Но сегодня всё окончательно пошло к черту.

Был назначен обязательный прием у психолога при реабилитационном центре. В последнее время бессонница и апатия скрутили меня в узел, и врач настаивал на терапии. Но утро не задалось с самого начала. У Джэхёка сломалась машина на другом конце города, а у Субина неожиданно перенесли решающий промежуточный экзамен, от которого зависела его стипендия.

– Тэхён-и, пожалуйста, посиди дома, – умолял Субин, натягивая пальто в прихожей и нервно проверяя часы. – Я приду в четыре, и мы поедем. Я перезапишу тебя на завтра. Ничего не случится за один день. Слышишь? Пообещай мне.

– Сдамся я этому психологу, – буркнул я, отворачиваясь к окну. – Иди уже, опоздаешь.

– Обещай, что не поедешь один, – с нажимом повторил он, заглядывая мне в лицо. В его взгляде было столько немой мольбы и тревоги, что меня это только взбесило.

– Хорошо. Иди.

Я соврал. Как только щелкнул замок входной двери, я подъехал к зеркалу. Двадцать лет. Взрослый парень. Сколько можно быть обузой? Сколько можно зависеть от чужих графиков, милости и свободного времени? Я заказал специальное такси, упрямо натянул толстовку с капюшоном, надел перчатки без пальцев и вышел из квартиры.

Город встретил меня мелким, противным дождем и серостью. На улице пандус у подъезда оказался покрыт тонкой коркой льда — колеса пробуксовывали, руки соскальзывали. Таксист попался нервный, раздраженно вздыхал, пока помогал закинуть коляску в багажник. Каждая секунда этой поездки царапала гордость, но я стискивал зубы. Я сам.

Медицинский центр находился в огромном стеклянном небоскребе в центре города. На первых этажах располагались фешенебельные офисы, звукозаписывающие студии и частные консультации, выше — специализированные клиники.

Именно там всё рухнуло.

Сначала сломался специализированный подъемник на входе. Охранник долго и бестолково ковырялся в панели, пока вокруг собирались прохожие, вынужденные обходить меня. Я чувствовал эти взгляды — смесь жалости, неловкости и легкого раздражения. Кровь прилила к ушам. Когда я наконец попал в вестибюль, у меня уже дрожали руки от перенапряжения. Я крутил колеса сам, отказываясь от предложений помочь, въехал в лифтовой холл и нажал кнопку.

Двери одного из лифтов с тихим звоном разъехались.

Из кабины вышли двое охранников в строгих черных костюмах, переговариваясь по рациям, за ними — менеджер с кипой бумаг. А следом шагнул он.

Мин Юнги.

На нем было объемное черное пальто, бейсболка, надвинутая на самые брови, и маска, спущенная на подбородок. Он выглядел уставшим, переносицу пересекала знакомая по фотографиям складка недовольства, но это был он. Мой биологический отец. Человек, чья кровь текла в моих жилах. Он был здесь, в трех шагах от меня, пахнущий терпким альфьим феромоном — полынью, кожей и холодным металлом.

Мое сердце пропустило удар, а затем сорвалось в безумный, оглушающий галоп. Воздух в холле мгновенно кончился.

Юнги бросил на меня мимолетный, абсолютно пустой взгляд. Взгляд занятого, утомленного жизнью человека, который просто скользнул глазами по незнакомому парню в инвалидной коляске у дверей лифта. Никакой искры. Никакого зова крови. Ничего. Просто случайный калека на пути великой звезды.

– Машина готова внизу? – негромко спросил Юнги у менеджера глуховатым, низким голосом, от звука которого у меня задрожали колени — вернее, задрожало то, что я еще мог в них чувствовать.

– Да, Мин-сси, выезжаем через подземную парковку, чтобы избежать прессы, – ответил сопровождающий.

Они двинулись мимо. Юнги прошел так близко, что край его пальто едва не задел подножку моей коляски.

И в этот момент мой мир дал окончательную, бесповоротную трещину.

Я резко дернул колеса на себя, желая скрыться, уехать, провалиться сквозь гранитный пол, но одно колесо попало в узкий паз между напольными плитами у лифта. Коляска накренилась, застряла. Я рванул ее с силой, рюкзак соскользнул с моих коленей на пол, из него с грохотом высыпались бутылка с водой, папка с медицинскими картами и снимок МРТ, на котором черно-белые позвонки кричали о моей беспомощности.

– Черт… черт, черт! – вырвалось у меня сдавленным шепотом.

Я потянулся вниз, пытаясь достать бумаги, но корпус подвел, равновесие качнулось, и я едва не вывалился из кресла прямо под ноги уходящим людям.

Юнги обернулся на шум. Он замер на секунду, нахмурился, сделал полушаг в мою сторону, словно собираясь чисто по-человечески помочь поднять вещи.

– Эй, парень, ты в порядке? – прозвучал его голос.

Это стало последней каплей. Если он подойдет, если наклонится, если дотронется до меня своей рукой — я просто сгорю от стыда и боли прямо здесь, на этом проклятом кафеле.

– Не надо! – сорвался я на истошный, ломкий крик, захлебываясь собственным дыханием. – Не подходите! Уйдите! Все уйдите!

Горло пережало спазмом. Это была не просто злость — это была настоящая, разрушительная паническая атака, помноженная на дикую истерику, которую я копил в себе месяцами. Я не мог вдохнуть. Кислород превратился в битое стекло. Руки колотило так, что пальцы не слушались, грудь ходила ходуном, перед глазами поплыли черные круги. Слезы хлынули из глаз сами собой — злые, горячие, унизительные.

Охранник Юнги мягко тронул музыканта за плечо:

– Сэр, нам нужно идти, здесь служба безопасности разберется.

Юнги еще мгновение смотрел на меня. В его темных глазах мелькнуло искреннее сочувствие и растерянность — нормальная реакция взрослого альфы на бьющегося в панике подростка. Он не знал. Он и представить не мог, что перед ним корчится от боли его собственный сын, которого он тринадцать лет считал погибшим до рождения.

– Охрану вызовите, парню плохо, – бросил Юнги администратору на ресепшене и быстрым шагом направился к выходу, окруженный своей свитой.

Двери за ними закрылись.

А меня накрыло с головой. Я закрыл лицо трясущимися руками в кожаных боксерских митенках и зарыдал в голос, сотрясаясь всем телом. Я больше не мог. С меня хватило. Я устал быть сильным, устал делать вид, что колеса — это временно, устал делать вид, что мне все равно на отца, устал быть один на чужом континенте.

– Тэхён! Господи, Тэхён-а!

Сквозь гул в ушах и собственное прерывистое всхлипывание я услышал топот шагов. Тяжелое пальто упало мне на колени, теплые, надежные руки легли на мои плечи, силой отрывая ладони от мокрого от слез лица.

Джэхёк.

Он примчался. Бросил свою машину, взял такси, наплевал на все дела, потому что почувствовал неладное, когда Субин написал ему, что я не беру трубку.

– Тэ, посмотри на меня. Дыши. Давай, вдох на четыре счета, – голос Джэхёка дрожал от испуга, но он говорил твердо. Он опустился на колени прямо на холодный грязный пол, наплевав на свои светлые джинсы, и крепко, до хруста ребер, сгреб меня в охапку.

Я вцепился в его куртку пальцами, сжимая плотную ткань, и уткнулся лбом в его шею, продолжая задыхаться от рыданий.

– Я не могу… Джэ, я больше не могу, – хрипел я ему в плечо, пачкая слезами воротник. – Пожалуйста… забери меня отсюда. Я хочу домой. Я так устал… Я просто хочу домой.

– Всё, тихо, маленький, тихо, – шептал он, гладя меня по взмокшим волосам, баюкая в своих объятиях посреди огромного, равнодушного холла. – Мы едем домой. Прямо сейчас. Я вызову машину, я заберу тебя. Плевать на клинику, плевать на всё.

Он собирал с пола мои бумаги, не выпуская меня из кольца одной руки, усаживал ровнее, вытирал мои мокрые щеки рукавом своей куртки.

Люди вокруг оглядывались, кто-то перешептывался, охранник клиники топтался рядом со стаканчиком воды, но мне было уже всё равно. Защитный панцирь раскололся на мелкие куски.

Мин Юнги уехал. Он продолжит писать свои гениальные треки, вернется в свой роскошный дом к любимому мужу, соберет очередной стадион. Он никогда не узнает, что его сын сегодня задыхался от слез в пяти метрах от него. Так правильно. Так должно быть.

– Поехали к нам, – тихо сказал Джэхёк, разворачивая коляску к выходу и крепко держась за ручки сзади. – Субин уже дома с ума сходит, бросил экзамен на середине. Ёнджун-хён оборвал мне весь телефон из Сеула. Они все с нами, Тэхён. Ты не один. Слышишь меня? Никогда не будешь один.

Я прикрыл глаза, чувствуя, как холодный уличный воздух обжигает заплаканное лицо, когда автоматические двери выпустили нас наружу.

– Домой, – еле слышно повторил я пересохшими губами. – Джэхёк… увези меня домой.