Біль

Я больше не боксёр. И в этом нет чьей-либо вины, кроме моей собственной.

Бокс вошёл в мою жизнь, когда мне было всего шесть лет. Я до сих пор помню тот день до мельчайших подробностей: душный, пропахший кожей и дешёвым антисептиком зал, глухой стук тяжёлых груш и высокий, жилистый мужчина, который двигался на ринге так, будто гравитация не имела над ним никакой власти. Это был мой будущий тренер. В ту секунду у шестилетнего мальчика внутри зажёгся пожар. Я замер у канатов, сжимая кулаки в карманах шорт, и отчаянно, до боли захотел стать таким же. Так начался мой путь. Долгий, упрямый, выстраданный на сотнях спаррингов, стёртых до крови суставах и сбитых коленях.

И так же нелепо я сам его разрушил.

Мне было девятнадцать, когда я совершил самую большую глупость в своей жизни. Согласился на подпольный бой с альфой. Будучи бетой, я прекрасно знал медицинские регламенты, знал строгие запреты тренера и врачей, знал, что плотность костей, мышечная реакция и выброс адреналина у альф совершенно другие. Но юношеская гордость ослепила меня. Я никому не сказал, вышел на настил с высоко поднятой головой, уверенный, что техника победит грубую физиологию. Я жестоко ошибся. Тот роковой, разрывающий воздух удар я даже не успел заблокировать. Он пришёлся прямо в позвоночник, когда я потерял равновесие. Хруст собственных костей стал последним звуком, который я услышал перед тем, как мир погрузился в темноту.

Удар забрал всё. Врачи в больнице долго вздыхали, пряча глаза, но вердикт был неумолим: спинной мозг повреждён. Возможно, после долгих лет изнурительной реабилитации я снова смогу стоять на ногах и даже делать неуверенные шаги. Но бокс? Бокс навсегда остался в прошлом. Моё главное счастье, мой единственный способ чувствовать себя живым просто стёрли ластиком.

Сейчас мне двадцать. Я живу в Соединённых Штатах, куда переехал два года назад ради учёбы в университете. Из всей моей огромной семьи рядом со мной здесь только Субин-хён. Остальные братья остались в Корее. Наша семья вообще была странной, словно отмеченной каким-то злым роком. У нас не было отцов в привычном понимании: мой папа умер, когда я был совсем маленьким, родителей других братьев тоже разбросало — кто-то погиб, кто-то просто сбежал, не выдержав вечного давления и проклятия нашего рода. Воспитанием всех нас занимался дядя. Мы ни в чём не нуждались материально: семья была богатой, на счетах лежали миллионы, квартиры обставлялись лучшей мебелью, но за этим золотым фасадом пряталось бесконечное сиротство.

Старший, Ёнджун-хён, которому сейчас двадцать два, всегда брал на себя роль защитника. Субин, двадцатиоднолетний спокойный гигант, бросил всё и поехал за мной в Штаты, чтобы присматривать. Бомгю, мой ровесник, всегда разбавлял нашу тоску дурацкими шутками, а самому младшему, Каю, едва исполнилось семнадцать, и он до сих пор смотрел на мир испуганными глазами брошенного щенка.

Я не хотел их опеки. Я ненавидел её каждой клеточкой своего тела.

Сидя в инвалидном кресле посреди просторной, залитой холодным солнцем квартиры, я смотрел на свои неподвижные ноги и сжимал подлокотники так, что белели костяшки. Внутри клокотала ярость, смешанная с бессилием.

Я не слабый. Я не немощный. Я могу сам.

Но в тишине комнаты эхом звучали мысли, от которых перехватывало дыхание: я не хочу быть здесь. Я не хочу этого железа под руками. Я хочу бегать. Хочу снова оседлать лошадь и мчаться по полю в поместье дяди наперегонки с братьями, ощущая, как ветер бьёт в лицо. Хочу убегать от разгневанного дяди за очередную дурацкую детскую шалость, смеясь во весь голос. Хочу играть с кузенами в прятки по углам огромного пустого дома. Хочу реветь мотором старого байка, нестись по ночной трассе, чувствовать, как вибрирует руль. Хочу надеть чёртовы боксёрские перчатки и наносить удары, пока не закончатся силы.

Я просто хочу жить. Как раньше.

Но как раньше уже никогда не будет. Особенно теперь, когда ко всей этой боли добавилась ещё одна тайна, о которой никто не должен был знать.

Полгода назад, в день моего двадцатилетия, адвокат передал мне запечатанный конверт — письмо от покойного отца. Дрожащими пальцами вскрыв плотную бумагу, я прочитал признание, перевернувшее мою реальность с ног на голову. Моим вторым родителем был не случайный человек, не тень из прошлого. Им был Мин Юнги. Всемирно известный рэпер, продюсер, легендарный альфа, чьё имя не сходило с билбордов по обе стороны океана. В письме отец каялся: когда они расстались много лет назад, он солгал Юнги. Сказал, что потерял ребёнка ещё в утробе. Юнги ушёл, оплакав нерождённого сына, и с тех пор построил новую жизнь. Сейчас он был счастлив в браке с бетой Чон Хосоком. У них было всё: слава, уважение, взаимная любовь, покой.

Я сжёг то письмо в пепельнице. Пепел развеял по ветру. Я дал себе слово, что Мин Юнги никогда не узнает правды. Зачем разрушать чужое счастье своим появлением? Зачем известному музыканту искалеченный сын-инвалид, свалившийся как снег на голову из прошлых ошибок? Пусть живёт спокойно. А я справлюсь сам. Всегда справлялся.

Сегодня был назначенный день приёма у психотерапевта. Это было условие университета для продления академического отпуска. С самого утра всё пошло наперекосяк: у Субина внезапно возникли проблемы на факультете, он метался по коридору, застегивая пальто и одновременно говоря по телефону.

– Тэхён-а, послушай меня, – Субин на ходу присел на корточки рядом с моим креслом, тяжело дыша. – Я никак не успеваю отвезти тебя. Преподаватель требует явиться прямо сейчас, иначе меня отчислят. Сиди дома. Я позвоню врачу, мы перенесём на завтра. Слышишь? Пожалуйста, просто побудь дома.

– Я не маленький, хён, – холодно отозвался я, глядя в окно.

– Тэхён, город неудобный, на улице мокрый снег. Не упрямься. Дождись меня.

– Иди, Субин. Опоздаешь.

Субин ушёл, громко хлопнув дверью. А я остался один в тишине. Сидеть дома? Ждать, пока кто-то освободит своё драгоценное время, чтобы покатить моё кресло, словно я детская прогулочная коляска? Снова чувствовать себя обузой?

– К чёрту, – процедил я сквозь зубы.

Я натянул тёплую куртку, набросил капюшон, с трудом натянул перчатки и выкатился в коридор. До клиники было всего шесть кварталов. На метро я добраться не мог, но тротуары ведь были очищены? Я справлюсь сам. Я обязан доказать себе, что ещё существую как самостоятельный человек.

Но реальность оказалась безжалостной. Нью-йоркская слякоть забивалась в спицы колёс. Холодный ветер швырял в лицо ледяную крупу. Руки в перчатках быстро промокли и начали неметь от постоянного вращения ободов. На третьем перекрёстке съезд для колясок оказался заблокирован кучей грязного снега, сгребённого дорожными службами. Мне пришлось объезжать по проезжей части, где мне яростно сигналили таксисты. На пятом квартале заело правое колесо — в механизм попал гравий. Я застрял посреди улицы, пытаясь силой протолкнуть кресло вперёд, но лишь содрал кожу на ладони сквозь мокрую ткань.

Кое-как, задыхаясь от унижения и физической боли, я добрался до стеклянного здания многопрофильного медицинского центра. Стеклянные двери раздвинулись, обдав меня теплом и запахом дорогого парфюма. Я тяжело перевёл дыхание, вытирая пот и мокрый снег со лба, и попытался подъехать к стойке регистрации.

И именно в этот момент земля ушла у меня из-под ног.

Из бокового коридора, где располагались частные кабинеты реабилитации голосовых связок, вышла небольшая группа людей. Охрана, пара менеджеров в строгих костюмах и двое мужчин в центре.

Одного из них невозможно было не узнать. Чёрная свободная куртка, платиновые волосы, выбивающиеся из-под вязаной шапки, спокойный, слегка уставший разрез глаз. Мин Юнги. Рядом с ним, негромко смеясь и держа стаканчик с кофе, шёл Чон Хосок, мягко касаясь его плеча.

Они были реальными. Они находились в двадцати метрах от меня.

Моё дыхание перехватило. В висках застучал бешеный пульс. Юнги что-то негромко сказал Хосоку, тот широко улыбнулся в ответ, тепло и открыто. Они выглядели так цельно, так недосягаемо гармонично. В них не было надлома. В их жизни не было боли, разбитых костей и запаха дешёвых больничных палат.

Юнги повернул голову в сторону холла. На долю секунды его взгляд скользнул по помещению и на мгновение задержался на мне — мокром, растрёпанном парне в инвалидном кресле со сбитыми руками. В его глазах не промелькнуло ничего, кроме мимолётного, вежливого сочувствия, с которым здоровые и благополучные люди смотрят на калек. Никакого узнавания. Никакой связи. Для него я был просто чужим несчастным бродягой.

Охрана открыла перед ними стеклянные двери, и они вышли наружу, где их ждал чёрный тонированный автомобиль. Дверца захлопнулась, машина тронулась и растворилась в потоке машин.

Что-то внутри меня с треском лопнуло.

Это не было просто разочарованием. Это была пропасть. Я смотрел на свои неподвижные ноги, на свои руки, которые когда-то отправляли соперников в нокаут, на мокрую от тающего снега одежду. Всё накопившееся за эти месяцы — вина за ту драку, потеря бокса, неспособность ходить, ложь покойного отца, одиночество, собственная жалкая гордость — навалилось на меня свинцовой плитой.

Я не смог подъехать к стойке. Развернув кресло, я вслепую покатил его к запасному выходу, толкнул тяжёлую металлическую дверь и оказался в глухом, заваленном коробками служебном переулке.

Там, в ледяной тени кирпичных стен, меня накрыла истерика.

Воздуха катастрофически не хватало. Я судорожно хватал ртом холод, срывая с себя мокрые перчатки. Из горла вырвался хриплый, удушливый всхлип, за ним — другой. Я ударил кулаком по собственным бессмысленным коленям, раз, другой, третий, чувствуя лишь глухую тупую отдачу в суставах, но не боль.

– За что?.. – сорвалось с губ в пустоту переулка. Голос дрожал и срывался на жалкий щенячий визг. – За что, чёрт возьми?!

Слёзы обожгли ледяные щёки. Меня трясло крупной, неконтролируемой дрожью. Я вцепился пальцами в свои волосы, пригибаясь к коленям, сжимаясь в комок. Я больше не мог это держать. Я больше не мог быть сильным. Я больше не мог делать вид перед братьями, что реабилитация продвигается, что всё наладится, что я смогу принять эту жизнь. Я не хотел её! Я ненавидел это тело! Ненавидел этот город, этот снег и этого человека, который только что прошёл мимо, даже не подозревая, что оставляет за собой умирающего от горя сына.

Металлическая дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену.

– Тэхён! Господи, Тэхён!

Я не успел поднять голову. Тяжёлые, торопливые шаги разрезали слякоть, и в следующую секунду передо мной опустился на колени Чхве Джэхёк. Его пальто упало прямо в грязный снег, шапка сбилась, дыхание вырывалось из груди белыми клубами пара.

– Субин позвонил мне, сказал, что ты ушёл один, что не берёшь трубку... – Джэхёк задыхался, его глаза были полны неподдельного, дикого страха. – Я объехал все улицы вокруг твоего дома... Тэхён-а...

Я попытался отвернуться, скрыть лицо, полное слёз и соплей, попытался оттолкнуть его свободной рукой:

– Уйди... Джэхёк, отстань, уходи отсюда... Я сам... Я сам могу...

– Замолчи. Прекрати сейчас же, – перебил он, и в его голосе не было жалости, только безграничная, всепоглощающая нежность.

Джэхёк не стал слушать мои протесты. Он подался вперёд, обхватил меня за плечи и с силой прижал к своей груди, укрывая от ветра и ледяного дождя. Его руки были горячими, сухими и надёжными. Он крепко сжал меня в объятиях, не позволяя вырваться, зарываясь пальцами в мои мокрые волосы на затылке.

– Тише, тише, Тэхён-и... Я здесь. Всё хорошо. Я с тобой.

Я замер на долю секунды, а затем все мои оставшиеся силы иссякли. Я уткнулся мокрым лицом в воротник его тёплого шерстяного пальто и разрыдался в голос — громко, надрывно, как плачут дети, потерявшие всё на свете. Мои пальцы судорожно вцепились в ткань его куртки, сминая её, словно утопающий, цепляющийся за спасательный круг.

– Я так устал, Джэхёк... – шептал я между судорожными вздохами, задыхаясь от собственных слёз. – Я больше не могу... Я больше ничего не могу...

– Знаю, родной. Знаю, – Джэхёк только крепче прижимал меня к себе, покачивая, игнорируя то, что его колени промокли насквозь в ледяной жиже. – Тебе не нужно всё время быть сильным. Ты имеешь право сломаться. Ты имеешь право плакать.

– Я хочу домой... – выдохнул я в темноту его пальто, и этот шёпот был самым честным из всего, что я произносил за последние два года. – Пожалуйста... Я просто хочу домой.

– Мы поедем домой, – твёрдо пообещал он, целуя меня куда-то в висок, туда, где волосы промокли от снега. – Прямо сейчас. Я заберу тебя.

Он держал меня долго, не двигаясь, пока крупная дрожь в моём теле постепенно не сменилась тупой, обессиленной апатией. Мир вокруг продолжал шуметь: где-то на соседней авеню выли сирены, гудели клаксоны, люди спешили по своим важным делам, а по радио, возможно, прямо сейчас играл новый трек Мин Юнги.

Но здесь, в грязном и холодном переулке, всё это перестало иметь значение. Остались только холод, мокрый снег и чужие руки, не дававшие мне окончательно разбиться о ледяной асфальт.