Изменить все

Утренний свет в Архее всегда был особенным. Мягкий, медово-золотистый, он пробивался сквозь высокие арочные окна поместья, окрашивая мраморные плиты пола в тёплые тона и заставляя распускаться диковинные бутоны в оранжерее.

Эграссель стоял у массивного резного балкона, задумчиво сжимая в пальцах хрустальный кубок с родниковой водой. Его светлые, почти белые эльфийские волосы были аккуратно заплетены в сложную косу, перехваченную тонкими золотыми нитями, а черты лица — безупречные, строгие, исполненные древнего достоинства — казались застывшими.

Он помнил холод. Тот всепоглощающий, въедающийся в саму суть души холод склепа, где он провел бессчётные тысячелетия. Помнил ядовитую, удушающую тьму, в которую обратился его отец. Тадмавриэль, ради одобрения и любви которого Эграссель когда-то готов был отдать жизнь, превратился в монстра, ненасытную утробу, пожирающую силу. В прошлой жизни Эграссель был слишком мягким, слишком слепым альтруистом. Он пытался спасти отца, отдавая энергию собственной Искры и силу Первых, пока не осознал, что спасать уже некого. И тогда не осталось иного выбора, кроме как запечатать поместье и умолять своих Первых уйти прочь.

А потом был конец. Та пятьдесят седьмая серия его прошлой, бесконечно мучительной судьбы, когда он посмотрел в глаза своему единственному настоящему другу — мальчишке-мироходцу, которого втайне любил до щемящей боли в груди. Эграссель сам вложил оружие в его руки. Сам умолял Лололошку и этого циничного гения JDH нанести смертельный удар, чтобы разорвать порочный круг и лишить отца источника мощи.

Тогда его сердце остановилось с облегчением. Но судьба, или сама Первая Мать, распорядилась иначе.

Эграссель переродился. Он не вернулся беспомощным младенцем — он очнулся с абсолютной, ясной памятью обо всём, что произошло, но с юным телом и временем в запасе. И в этот раз эльф не стал медлить. Он больше не был наивным юношей, жаждущим скупой похвалы родителя.

Обладая знаниями будущего, Эграссель первым шагнул к источнику, принял чистую кровь Первой Матери и пробудил Искру на собственных условиях. Он спас свою мать, защитив её от угасания и болезней, и вовремя нейтрализовал амбиции Тадмавриэля. Отца не пришлось убивать — Эграссель действовал тоньше, расчетливее и жестче. Он отрезал Тадмавриэля от опасных древних ритуалов, окружил его непреодолимыми барьерами и мягко, но непреклонно лишил всякой власти над судьбами мира, сохранив ему рассудок, но навсегда заперев в золотой тени семейного наследия.

Своих верных друзей, Первых, Эграссель нашел снова. Он лично даровал им искры, направил их развитие и обеспечил им безопасное, процветающее будущее в Архее под своим негласным покровительством.

Но главным его замыслом, его навязчивой идеей и смыслом нового бытия был совсем другой человек.

– Эграссель?..

Тихий, робкий голос, раздавшийся из глубины покоев, заставил эльфа мгновенно отвлечься от тяжелых воспоминаний. Жесткость и холодность, присущие его взгляду в моменты одиночества, растаяли без следа, сменившись безграничной, обволакивающей нежностью.

Эграссель обернулся.

В дверном проеме спальни, кутаясь в длинный шелковый халат глубокого сапфирового оттенка, стоял Лололошка. В этой жизни полуэльф выглядел совсем иначе, чем тот дерзкий, неутомимый авантюрист в шарфе, готовый ринуться в пасть любому монстру. Его мягкие каштановые волосы были взъерошены после сна, кончики слегка заостренных ушей трогательно покраснели, а в больших глазах светилась беззащитная, абсолютная привязанность.

Под свободными складками халата отчетливо угадывался аккуратный, ощутимо округлившийся живот.

Эграссель поставил бокал на столик и сделал несколько неторопливых шагов навстречу, раскрыв объятия.

– Ты рано проснулся, мой цветок, – произнес он бархатным, глубоким голосом. – Тебе нужно больше отдыхать.

Лололошка нерешительно шагнул вперед и буквально уткнулся лицом в широкую грудь эльфа, жадно вдыхая знакомый аромат лунных трав и морозной хвои. Его тонкие руки судорожно вцепились в ткань туники Эграсселя.

– В постели стало холодно, когда ты ушел, – прошептал полуэльф, смущенно пряча лицо на плече супруга. – Я испугался.

– Глупенький. Разве я могу оставить тебя надолго? – Эграссель бережно обвил талию Лололошки руками, прижимая его к себе так тесно, как только позволяло положение полуэльфа.

Чувство вины за прошлую жизнь когда-то жгло Эграсселя каленым железом. Он помнил, какую боль причинил Ло, заставив того обагрить руки кровью друга. Поэтому в новой жизни он поклялся: Лололошка больше никогда не познает лишений. Не будет сиротства, не будет скитаний по чужим мирам, не будет шрамов, смертей и предательств.

Эграссель нашел полуэльфа совсем маленьким, одиноким и брошенным на произвол судьбы. Он окружил его такой заботой, такой всепоглощающей любовью и опекой, что мир за пределами поместья просто перестал для Лололошки существовать. Эграссель стал для него защитником, учителем, воздухом, единственным божеством. Шаг за шагом он отучил его от тяги к опасностям, внушил мысль, что снаружи — только боль и холод, а здесь, в его руках — единственный истинный рай.

Лололошка расцвел. Он стал кротким, ласковым, абсолютно ручным. Он смотрел на Эграсселя снизу вверх с немым восторгом, боготворя каждое его слово.

– Наш малыш сегодня очень спокоен, – негромко произнес Эграссель, опустив ладонь на живот супруга и мягко поглаживая натянутую ткань.

Лололошка тихо вздохнул, блаженно прикрыв глаза от этих прикосновений.

– Он просто слушает твой голос, – едва слышно ответил он. – Ты же знаешь... они всегда затихают, когда ты рядом.

Беременность у эльфийской знати длилась целое столетие. Для смертных это казалось вечностью, но для бессмертных владык Архея это было сладким, тягучим временем абсолютной близости. Предыдущие их дети уже подросли, получив лучшие покои в восточном крыле и заботу лучших наставников, но Эграсселю всегда было мало. Не успевал родиться один ребенок, не успевало пройти и нескольких десятилетий после родов, как Лололошка снова носил под сердцем новую жизнь.

Эграссель забрал его невинность в ту самую брачную ночь, когда скрепил их узы перед ликом Первой Матери. И с тех пор полуэльф превратился в создание, совершенно зависимое от физической ласки. Превращенный в чувствительный, хрупкий цветок, Лололошка жаждал прикосновений мужа каждую ночь, каждый день. Он не умел и не хотел сопротивляться этой сладкой похоти, которую Эграссель так терпеливо и методично в нем взрастил.

– Ты позавтракал? – спросил Эграссель, склоняясь ниже и касаясь губами теплой кожи за острым ушком полуэльфа.

Лололошка заметно вздрогнул от нахлынувшей волны мурашек и прижался ближе, его дыхание сбилось.

– Нет... я сразу пошел искать тебя.

– Непорядок, – укоризненно, но мягко цокнул языком эльф, подхватывая полуэльфа под бедра и легко поднимая его на руки.

Лололошка тихо охнул от неожиданности и инстинктивно обвил шею Эграсселя руками.

– Эграссель, я... я тяжелый, опусти, пожалуйста, я могу сам, – порозовев до самых корней волос, залепетал полуэльф.

– Для меня ты невесомее лепестка, любовь моя, – Эграссель даже не шелохнулся под его весом.

Он понес свою драгоценную ношу обратно в спальню, к огромному ложу, заваленному шелковыми подушками и покрывалами из меха редких зверей. Опустив Лололошку на мягкую постель, эльф не отошел. Он навис сверху, упираясь руками по обе стороны от головы полуэльфа, и заглянул в его затуманенные, полные преданности карие глаза.

– Ты выглядишь голодным, Ло. Но вовсе не по еде, верно?

Щеки Лололошки вспыхнули ярким румянцем. Он стыдливо отвел взгляд, но его пальцы сами потянулись к лацканам одежды Эграсселя, сжимая дорогую ткань.

– Ты... ты обещал, что сегодня побудешь со мной, – пробормотал он так тихо, что слова едва можно было разобрать. – Совет Первых подождет... пожалуйста. Мне так холодно без тебя. Мне нужно... ты нужен мне.

– Первые подождут столько, сколько я прикажу, – твердо ответил Эграссель, упиваясь этой слабостью, этой абсолютной капитуляцией.

Он помнил, каким гордым и независимым был мироходец когда-то. Видеть его сейчас — покорным, просящим ласки, круглым от его семени, полностью принадлежащим только ему одному — было высшим наслаждением. Это была не просто любовь. Это был триумф абсолютного обладания.

Эграссель медленно развязал пояс шелкового халата Лололошки, разводя полы в стороны. Бледная кожа полуэльфа покрылась мурашками предвкушения. Аккуратный, гладкий живот мягко вздымался в такт прерывистому дыханию. Эльф опустился на колени у края кровати и благоговейно прижался губами к выступающему животу, ощущая под кожей слабое, едва заметное биение жизни — их общего продолжения.

– А-ах... – Лололошка зажмурился, вплетая пальцы в светлые волосы мужа. – Эграссель...

– Ты так прекрасен, – шептал эльф, поднимаясь выше, покрывая поцелуями внутреннюю сторону бедер, ребра, ключицы. – Мой идеальный, послушный супруг. Мой единственный.

Лололошка подался навстречу, жадно ловя губами губы Эграсселя. Их поцелуй был глубоким, собственническим, наполненным густой, опьяняющей сладостью. Полуэльф плавился в его руках, послушно разводя ноги шире, тихо постанывая от каждого прикосновения длинных, сильных пальцев, уверенно изучающих его податливое тело.

– Пожалуйста... Эграссель, не мучай, – взмолился Лололошка, когда пальцы эльфа коснулись самых сокровенных, влажных от желания мест. – Я так хочу тебя... возьми меня... прямо сейчас.

– Ты всегда так нетерпелив, когда дело касается меня, – с тихой, самодовольной усмешкой произнес Эграссель, стягивая с себя лишнюю одежду.

Он вошел в него медленно, размеренно, зная каждый вздох, каждый трепет этого тела. Лололошка вскрикнул, запрокинув голову, его пальцы судорожно впились в широкие плечи эльфа, царапая кожу. Это была не боль — это был экстаз переполняющего наполнения.

– Вот так, – шептал Эграссель прямо в алеющее ухо, начиная двигаться плавно, но глубоко, сдерживая животную мощь, чтобы не навредить плоду их любви. – Принимай меня всего. Ты принадлежишь мне, Лололошка. В этой жизни, в следующей — навсегда.

– Навсегда... да, только твой... – всхлипывал полуэльф, двигая бедрами навстречу каждому толчку, теряя рассудок в водовороте ощущений.

Его тело было создано для этого: принимать в себя семя возлюбленного, вынашивать его детей, дарить ему усладу и покой. Вся прежняя сущность воина и странника растворилась без остатка, уступив место сладкой, тягучей неге материнства и безграничной зависимости. Лололошка кончил быстро, захлебываясь собственными стонами и слезами восторга, а следом за ним, с глухим рыком, излился глубоко внутрь и сам Эграссель, намертво запечатывая союз их тел.

Прошло немало времени, прежде чем дыхание в спальне выровнялось.

Лололошка лежал, обессиленный, прижавшись боком к мужу. Его халат был сброшен, простыни сбиты, а кожа блестела от пота. Эграссель бережно укутал его в бархатное одеяло, не переставая гладить его по мокрым каштановым кудрям.

– Ты устал? – тихо спросил эльф.

– Немного, – Лололошка сонно улыбнулся, потираясь щекой о плечо Эграсселя. – Но я так счастлив. Мне кажется... если я проснусь и тебя не будет рядом, я просто перестану дышать.

– Тебе никогда не придется проверять это, – Эграссель поцеловал его в лоб, а затем снова положил ладонь на его живот, чувствуя, как там теплится новая искра.

Скоро этот ребенок появится на свет. А потом... потом пройдет еще немного времени, и лоно его прекрасного полуэльфа снова наполнится новой жизнью. Эграссель позаботится об этом. Он позаботится обо всем.

Он спас свою семью, он спас мир от безумия отца, но величайшим своим триумфом он считал эту спальню. Эту постель. Этого хрупкого, зависимого мальчика, который никогда больше не поднимет меч, никогда больше не увидит крови и никогда, ни при каких обстоятельствах, не сможет покинуть золотые объятия своего спасителя.

– Спи, любовь моя, – прошептал Эграссель, глядя, как ресницы Лололошки подрагивают, смыкаясь в глубоком, безмятежном сне. – Я здесь. И я никогда тебя не отпущу.