Неудобное проклятие

Кладбище тонуло в сизом, удушливом тумане. Том ненавидел сырость, ненавидел грязь, налипавшую на начищенные ботинки, но больше всего он ненавидел то, что совершенно не контролировал происходящее. Он стоял среди покосившихся могильных плит, не в силах пошевелиться, словно его привязали к чужому холодному надгробию невидимыми путами.

Прямо перед ним на поваленном памятнике сидел парень. На вид ему было лет пятнадцать или шестнадцать: растрепанные черные волосы торчали во все стороны, мантия выглядела помятой, а в нелепо-ярких зеленых глазах плескалась смертельная, бездонная усталость. Парень вертел в пальцах длинную серебряную цепочку и рассеянно смотрел на Тома, будто разглядывал скучный экспонат в пыльном музее.

– Знаешь, Реддл, ты ведь типа умер, – буднично, почти с зевком произнес незнакомец. – Ну, то есть технически дотянул где-то до семидесяти с гаком, но жизнью это назвать было сложно. Мог бы стать великим магом, открыть пару десятков фундаментальных законов магии, а вместо этого превратился в стремного ублюдка, на которого смотреть тошно.

– Что за бред? – попытался процедить Том, но собственный голос прозвучал глухо, точно сквозь толщу воды. – Кто ты такой?

Парень криво усмехнулся. В его тонких запястьях звякнули браслеты.

– Я? Никто. Твой персональный кошмар с того света. Смотри сюда, «будущий повелитель».

Туман всколыхнулся, сворачиваясь в омерзительную воронку. Парень махнул рукой, унизанной дешевыми медными и серебряными кольцами, и пространство вокруг треснуло. Том задохнулся: перед его мысленным взором вспыхнула чудовищная сцена. Ночь. Огромный кипящий котел. Существо, поднимающееся из пара – лысое, багровоглазое, с белой, как у мертвого брюха рыбы, кожей и узкими щелями вместо носа. Безгубый рот растягивался в шипении, вокруг извивалась гигантская змея, а у ног на коленях ползали взрослые волшебники в масках, целуя подол его мантии, словно побитые псы.

Это было отвратительно. В этом уродце не было ничего от безупречного, аристократичного величия, о котором грезил Том. Это было вырождение. Безумие. Гниющая насмешка над самой идеей бессмертия.

– Змееподобная хрень, – донесся сквозь звон в ушах спокойный голос парня. – Тебя раскатало заклинанием собственного последователя и парой древних случайностей. Стыдоба, Томми. Полный отстой.

Том рванулся вперед, желая сомкнуть пальцы на чужом горле, разорвать наглую ухмылку, выжечь эти невозможные зеленые глаза – и провалился в пустоту.

Он проснулся рывком, тяжело дыша.

Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица. Шелк простыней был влажным от пота. Том замер, уставившись в зеленый полог своей кровати в спальне старост Слизерина. Пятый курс. Октябрь 1942 года. За окнами подземных комнат лениво покачивались темные воды Черного озера.

Кошмар. Всего лишь дурацкий, лихорадочный, необъяснимый кошмар.

Том медленно поднялся, привел дыхание в порядок и натянул на лицо привычную маску ледяного, безукоризненного превосходства. Никто в замке – ни раболепствующие чистокровные идиоты, ни подозрительный Дамблдор – не должен был заметить и тени слабости. Мало ли какая дрянь может привидеться после ночи за древними гримуарами.

Однако вечером того же дня реальность дала сокрушительную трещину.

Когда Большой зал наполнился гулом сотен голосов перед ужином, директор Диппет постучал серебряной ложкой по бокалу. Двери распахнулись, и в сопровождении профессора Дамблдора к преподавательскому столу прошел опоздавший студент.

У Тома внутри все оборвалось, хотя внешне он лишь слегка приподнял бровь.

Тот самый парень. Тот самый наглый разрез изумрудных глаз, невозможные вихры вороньих волос, тонкие черты лица. Только сейчас он выглядел еще более дико. Из мочек ушей свисали длинные серьги с крошечными черепами и звездами; на тонкой шее, перечеркивая бледную кожу, красовался плотный черный кожаный чокер, поверх которого висели три или четыре серебряные цепи. Рукава форменной рубашки были небрежно закатаны, открывая предплечья, унизанные десятком плетеных шнурков, костяных и металлических браслетов.

Стоило парню сделать шаг, как по залу разнесся отчетливый, мелодичный металлический перезвон. Словно шел не волшебник, а языческий шаман или шут с бубенцами.

– В связи с трагическими семейными обстоятельствами и переводом из частной зарубежной школы, – благодушно заскрипел Диппет, – мистер Харольд Эванс присоединяется к нашему пятому курсу.

Распределяющая Шляпа едва коснулась темных волос юноши, как тут же истошно завопила:

– СЛИЗЕРИН!

За столом змеиного факультета повисла гробовая тишина. Никто не аплодировал. Слизеринцы с брезгливым изумлением разглядывали это звенящее, увешанное побрякушками недоразумение. Но новичку было плевать. Он лениво сплюнул бы на каменный пол, если бы Дамблдор не смотрел на него в упор, и неспешно побрел к столу, позвякивая кольцами и подвесками на каждом шагу.

Том не сводил с него глаз. Когда Эванс плюхнулся на свободное место чуть наискосок от старосты, Том поймал его взгляд. Зеленые глаза вспыхнули насмешливой искрой, но парень тут же отвернулся, подперев щеку ладонью.

На тыльной стороне его правой кисти Том успел заметить белесые, вгрызшиеся в плоть рубцы, складывавшиеся в уродливые буквы: «Я не должен лгать».

---

Спустя две недели замок окончательно сошел с ума, а Харольд Эванс – или просто Хэл, как он сам велел себя называть, – прочно закрепил за собой статус школьного безумца.

Хэл был катастрофой. Он не просто не вписывался в чопорные порядки Слизерина – он их методично разрушал самим фактом своего существования. Чистокровные снобы вроде Малфоя и Блэка поначалу пытались указать безродному наглецу на его место, но очень быстро об этом пожалели. Потому что у Хэла был один чертовски опасный талант: он гениально предсказывал будущее.

Точнее, все вокруг считали это прорицанием.

Правда же была куда безумнее. Гарри Поттер, выброшенный из промозглого 1995 года проклятием взбесившейся тайной секции Отдела Тайн в совокупности с чертовой кровью от пера Амбридж, нес на себе бремя формулы «Бойся своих желаний». Проклятие работало по извращенной, циничной логике. Если Гарри искренне чего-то хотел – например, вернуться в свое время, сварить сложное зелье или просто спокойно выспаться, – магия глухо блокировала любые попытки. Никакие мысленные приказы не действовали.

Но стоило ему от скуки, усталости или раздражения ляпнуть вслух какую-нибудь случайную чушь, совершенно не задумываясь о последствиях и ни капли этого не желая, как гребаная вселенная щелкала пальцами и претворяла бред в жизнь.

– Да чтоб тебя черти драли, – невнятно буркнул Хэл на совместной Травологии в прошлый вторник, когда профессор Герберт объяснял технику пересадки визжащих корней. – Спорим на галлеон, эта жирная дрянь вместо ора начнет напевать похоронный марш?

Том, стоявший за соседним столом, отчетливо слышал эти слова. Через секунду Малфой дернул корень из горшка. Растение сморщило перекошенную уродливую морду, набрало воздуха в грудь и... глухим, загробным баритоном затянуло траурную мелодию Шопена, заставив половину теплицы рухнуть в обморок от неожиданности.

На Прорицаниях Хэл вообще творил что-то несусветное. Он зевал в хрустальный шар и лениво цедил:

– В башне Когтеврана сегодня прорвет трубу с мыльной пеной, а за ужином Пивз уронит чан с тыквенным супом прямо на лысину завхоза.

И, черт возьми, вечером завхоз Аполлион Прингл бегал по Большому залу с ошпаренным оранжевым черепом, пока когтевранцы вычерпывали из спален пену ведрами.

– Он опасен, Том, – шептал Абраксас Малфой у камина в гостиной, нервно теребя манжеты. – Он сумасшедший пророк. Он говорит с духами или продал душу демонам. От него нужно избавиться.

– Заткнись, Абраксас, – холодно отрезал Том, не отрывая взгляда от дальнего угла комнаты.

Там, в глубоком кресле, свернувшись клубком, сидел Хэл. На его коленях лежала книга по хрономагии, которую он явно не понимал, потому что раздраженно хмурил брови. Каждый раз, когда парень шевелился, тонкие серебряные цепочки на его шее тихо звякали.

Том наблюдал за ним уже четырнадцать дней. Неотрывно. С ядовитой, колючей смесью подозрения, ненависти и чего-то еще – темного, тягучего, не укладывающегося в рамки привычного самоконтроля.

Том прекрасно помнил кладбище из сна. Помнил слова о семидесяти годах и позорной смерти. Этот щегол знал о нем то, чего не знал никто в мире. Он знал будущее Тома. И, судя по всему, глубоко презирал его за этот выбор.

А еще Хэл лгал. Все считали его шумным психом, который звенит при ходьбе, словно связка ключей. Но Том, обладавший звериным чутьем хищника, трижды ловил момент, когда Хэл двигался. Вчера ночью в коридоре парень прошел мимо патрулирующего старосты Пуффендуя на расстоянии вытянутой руки. На нем были все те же кольца, браслеты и подвески. Но от него не донеслось ни единого звука. Ни шороха ткани, ни малейшего звона металла. Хэл умел скользить в темноте абсолютным призраком, когда хотел. А весь этот звенящий маскарад был лишь щитом, намеренным раздражителем, чтобы держать людей на расстоянии.

«Безумец Хэл», чтоб его разорвало.

Том медленно поднялся с дивана. В гостиной мгновенно стихли разговоры. Пятикурсники и семикурсники одинаково подобострастно опускали глаза, когда Реддл проходил мимо. Безупречный староста, гений школы, принц подземелий – полукровка, державший за горло древнейшие чистокровные фамилии одним лишь взглядом и силой своей магии.

Но чертов пришелец из ниоткуда даже не шелохнулся.

Том подошел к креслу, нависая над парнем высокой, темной тенью. Хэл лениво поднял глаза от книги. Зеленый омут под растрепанной челкой встретил черную бездну взгляда Реддла без малейшего страха. Только с глухим раздражением.

– Чего тебе, староста? – негромко спросил Хэл, и подвеска в виде маленькой серебряной звезды на его груди качнулась. – Пришел снять баллы за то, что я слишком громко дышу?

– Оставь книгу, Эванс, – голос Тома был гладким, как отполированный обсидиан. – И иди за мной.

– А если я скажу «пошел к черту»?

В гостиной кто-то судорожно вздохнул. Нотт замер с кубком в руке. Никто и никогда не смел так разговаривать с Томом Реддлом.

Том наклонился чуть ниже. От Хэла пахло грозой, сухой полынью и странным маггловским мылом.

– Если ты скажешь это вслух, не подумав, черти действительно явятся, – почти интимно прошептал Том, видя, как едва заметно дрогнули зрачки парня. – А мне бы не хотелось отмывать ковры. Вставай. Это приказ старосты.

Хэл выругался сквозь зубы, захлопнул тяжелый фолиант и поднялся. Металл отозвался насмешливой трелью: кольца ударились о пряжку ремня, браслеты зашуршали по коже.

– Веди, сусанин недоделанный, – пробормотал он.

Они вышли из подземелий. Том вел его запутанными коридорами, мимо спящих портретов, выше и выше, пока они не оказались в заброшенном классе на четвертом этаже, где пахло пыльной бумагой и старыми чернилами.

Как только дверь захлопнулась, Том невербально наложил на нее три запирающих заклятия и заглушающие чары.

Хэл даже не обернулся. Он прислонился бедром к пыльной парте, скрестил руки на груди – серебряный перезвон эхом прокатился по пустой комнате – и вскинул подбородок.

– Ну? Будешь пытать? Выпытывать государственные тайны? Или сразу перейдем к части, где ты пафосно вещаешь о чистоте крови?

– Ты не из зарубежной школы, – Том подошел ближе, мягко, бесшумно, сокращая дистанцию. – И твоя фамилия не Эванс.

– Вау. Шерлок Холмс нервно курит в углу. Дальше что?

– Кладбище, – бросил Том, внимательно следя за его лицом. – Литтл-Хэнглтон. Тот сон. Это было не видение. Это было твое гребаное воспоминание.

Лицо Хэла на мгновение окаменело. Вся напускная шутовская манера слетела, обнажив хищную, злую настороженность загнанного в угол бойца. Он инстинктивно дернул рукой к рукаву, где пряталась палочка, но Том оказался быстрее.

В два шага преодолев разделявшее их расстояние, Реддл врезался в него, впечатывая спиной в каменную стену между высокими стрельчатыми окнами. Хэл глухо охнул от удара, металл на его одежде бешено зазвенел, соприкасаясь с камнем.

Том уперся ладонью в стену возле головы парня, нависая над ним всем телом. Вторая рука Тома железной хваткой перехватила запястье Хэла, прижимая его к холодным плитам. Браслеты больно впились в кожу обоим, но Реддл этого даже не заметил.

– Кто ты? – прошипел Том, и в его голосе впервые за пять лет прорезались змеиные, опасные обертоны. – Почему ты здесь? Откуда ты знаешь, кем я должен был стать?!

– Отвали, Реддл! – Хэл яростно дернулся, пытаясь достать его коленом, но Том ловко блокировал удар своим бедром, окончательно вжимая мальчишку в угол.

Они тяжело дышали, почти касаясь друг друга губами. Лицо к лицу.

И в этот момент в голове Тома что-то щелкнуло. Ярость, холодный расчет, жажда власти – все смешалось с чудовищной, ослепляющей волной чисто физического, темного голода.

Том презирал своих сокурсников. Презирал их слюнявые разговоры о девицах, их нелепые попытки зажимать кого-то по темным углам после отбоя, их жалкую, постыдную похоть, которую они называли «чувствами». Он считал себя выше физиологии. Выше этой животной слабости.

Но сейчас, удерживая вырывающегося, звенящего всеми своими проклятыми цацками парня, Том чувствовал, как по венам разливается раскаленный свинец.

Это не было влечением. Это было дикое, собственническое бешенство.

Хэл был единственным существом в этом замке, которое смотрело на Тома не снизу вверх с благоговением и не с лицемерным подозрением, как Дамблдор. Он смотрел на него как на равного. Как на того, кого он уже побеждал или видел поверженным.

Взгляд Тома скользнул вниз. Черная растрепанная челка. Тяжело вздымающаяся грудь. Тонкая, беззащитная бледная шея, перечеркнутая грубым кожаным чокером. Вокруг ремешка путались тонкие серебряные цепочки, маленькая металлическая звезда зацепилась за ключицу. Кожа под ними была фарфорово-белой, покрытой мелкими мурашками от холода и адреналина.

Тому отчаянно, до спазма в челюсти захотелось наклониться. Смять этот насмешливый рот. А потом впиться зубами прямо в эту бледную шею, под слой холодного металла и черной кожи, разорвать этот чертов чокер и оставить там налитые темной кровью, несмываемые отметины. Чтобы каждый слизеринец, каждый ублюдок в этом замке знал, кому принадлежит этот сумасшедший пророк.

– Пусти, придурок, – прохрипел Хэл, тяжело переводя дух. Он явно почувствовал перемену в чужом взгляде, потому что в зеленых глазах мелькнула тень растерянности. – С ума сошел?

– Ты назвал меня уродцем, – тихо, обманчиво спокойно произнес Том, наклоняясь так близко, что его дыхание обожгло мочку уха Хэла, задев тяжелую серебряную серьгу. Та отозвалась тихим переливом. – Ты посмел залезть в мою голову и показать мне... ту мерзость.

– Это был не я, – процедил Хэл, отворачивая голову, но от этого его шея натянулась еще сильнее, открывая идеальную линию горла прямо под ударом. – Ты сам приперся в мой сон, гребаный психопат. Я вообще не хотел сюда попадать. Я хочу обратно!

Хэл сжал зубы, и по его лицу скользнула бессильная горечь.

Том замер. Он смотрел на висок парня, на венку, испуганно бьющуюся у края челюсти. Рука Хэла под пальцами Тома сжалась в кулак, обнажая шрам: «Я не должен лгать».

– Ты хочешь вернуться, – медленно констатировал Том. Его губы тронула холодная, хищная улыбка. Пальцы переместились с запястья выше, оглаживая предплечье, звякая деревянными и медными бусинами на чужой руке, и мягко легли на горло Хэла.

Кожа под пальцами была горячей. Металлические цепочки обожгли холодом ладонь Тома. Большой палец лег прямо на кожаный ошейник, слегка надавливая на кадык.

Хэл замер, с трудом сглотнув.

– Я не знаю, из какой дыры ты выполз, Эванс, – прошептал Том ему прямо в губы, чувствуя невероятное, почти электрическое сопротивление чужой магии. – И мне плевать, какое будущее ты там видел. Но ты здесь. В моем времени. На моем факультете.

Том наклонился еще на дюйм, его зубы едва ощутимо мазнули по бледной коже прямо над кожаным ремешком, заставив Хэла судорожно выдохнуть и вжаться затылком в камень.

– И пока ты не научишься держать свой лживый пророческий язык за зубами... ты принадлежишь мне. Ты отсюда никуда не уйдешь.

Хэл криво, отчаянно усмехнулся, хотя в глазах плясали панические искры:

– Мечтай больше, Реддл. Знаешь поговорку? Бойся своих желаний. Они имеют свойство исполняться через такую задницу, что потом вовек не отмоешься.

– Ничего, – Том наконец отстранился на пару дюймов, но руки не убрал, продолжая сжимать тонкую шею, осыпанную серебром. Глаза будущего Темного Лорда лихорадочно блестели в полумраке класса. – Я готов рискнуть. А теперь заткнись и не шуми. Твои побрякушки слишком громко звенят.

– Сам заткнись, – огрызнулся Хэл, но больше не сделал ни одной попытки вырваться.

И тишину пустой пыльной комнаты нарушал лишь неровный стук двух сердец и затихающий, мелкий звон потревоженного серебра.