Ты слишком устал

У каждого человека есть свой запах. Кто-то пахнет морозной хвоей и дешёвым табаком, кто-то – дорогим одеколоном с нотками бергамота, пылью старинных библиотек и сладковатым ароматом магии.

Джон Дейви Харрис пах апельсиновым леденцом, озоном от пространственных скачков и собственным невыносимым, раздутым до небес превосходством.

А Лололошка… Лололошка пах катастрофой.

Если бы кто-то подошёл слишком близко и вдохнул чуть глубже, чем положено при вежливом разговоре, он бы почувствовал тяжёлый, удушливый букет. Запах застарелого пота после бессонной ночи в закрытой, наглухо законопаченной комнате. Горький, металлический привкус дешёвого антисептика, наспех размазанного по предплечьям. Едкий шлейф адреналина, который организм вырабатывает литрами, когда мозг ежесекундно готовится к удару в спину.

Он пах как стопроцентный, неразбавленный кортизол. Пах как очень, очень плохой план, обречённый на провал ещё до начала реализации.

Но никто не подходил близко. Никому это было не нужно. Все привыкли к удобному Лололошке – улыбчивому, молчаливому мальчику на побегушках, великому герою, который по первому зову отправится в самое пекло, вытащит из огня чужую жизнь, зашьёт чужую рану и скромно потупит взгляд.

Лололошка натягивал этот образ каждое утро, словно шутовской колпак. Улыбнуться, кивнуть, сжать пальцы в кулаки так, чтобы ногти впились в свежие рубцы под плотной тканью перчаток, и тихо сказать: «Всё в порядке».

Это была его лучшая клоунада. Лололошка прятал чувства за этой дурацкой, покладистой маской так виртуозно, что даже боги верили. Никто не подозревал, что по ночам, когда мир затихал, герой забивался в самый тёмный угол своей спальни, кусал губы до крови, чтобы не закричать от разрывающей грудь паники, и методично наказывал сам себя за каждую допущенную ошибку. За каждую слабость. За то, что посмел почувствовать ревность. За то, что посмел почувствовать жгучую, ядовитую ненависть к тем, ради кого он выворачивал себя наизнанку.

«Не бойся, накажу себя сам, – звенело в его воспалённой голове каждый раз, когда лезвие карманного ножа касалось кожи. – Никому не придётся пачкать руки. Я всё сделаю сам».

Сегодня выдался именно такой день. Воздух в карманном измерении застыл, тяжёлый и серый. Лололошка сидел на краю узкой кровати, сгорбившись, уставившись невидящим взглядом в деревянный пол. Дверь была заперта на засов, но это не спасало от фантомного сквозняка.

На левом запястье пульсировала свежая полоса. Кровь лениво стекала по бледной коже, пачкая грубую ткань штанов. Он не успел даже наложить повязку – силы просто закончились. Батарейка внутри него села, оставив лишь ноющую, тупую пустоту и тошнотворный стыд.

Внезапно замок щёлкнул.

Лололошка вздрогнул всем телом, судорожно дёрнул рукав вниз, но ткань зацепилась за край раны, вызвав вспышку резкой боли. Он зашипел, попытался вскочить, но ноги подкосились.

Дверь распахнулась без малейшего стука.

– Знаешь, симпатяга, твоя манера запираться в четырёх стенах начинает попахивать клинической паранойей, – раздался знакомый, нарочито бодрый голос. – Я, конечно, понимаю, что гении требуют уединения, но ты-то не…

Джон замер на пороге.

Оранжевые очки-половинки съехали на кончик его носа. Он держал в руке какую-то очередную медную деталь, покрытую сложной гравировкой, но пальцы ослабли, и железка с глухим стуком упала на коврик у входа.

Джон повёл носом. Его тонкие, аристократичные черты лица мгновенно исказились. Он не просто вошёл в комнату – он ворвался в чужое интимное пространство, в ту самую непроветренную духоту, где пахло кровью, йодом и ледяным отчаянием.

– Джон, выйди, – севшим, хриплым голосом выдавил Лололошка, пятясь назад и пряча левую руку за спину. – Пожалуйста. Я… я просто занят. Я скоро выйду.

– Занят? – переспросил Джон.

Его голос изменился. Пропали привычные игривые интонации, исчезла снисходительная насмешка, которую он так любил проливать на «своего альтер-эго». Взгляд тёмных глаз за стеклами очков стал пугающе острым, препарирующим. Джон сделал шаг вперёд, плотно прикрыв за собой дверь.

– Ты пахнешь как скотобойня, Лололошка.

– Это… я на охоте зацепился за ветку. Монстры в лесу, – попытался улыбнуться парень. Губы растянулись в жалкую, кривую дугу. Та самая клоунская ухмылка, которую он репетировал годами. – Ничего страшного. Пара царапин. Ты же знаешь, я неуклюжий.

– Ветка, говоришь? – Джон приблизился ещё на шаг. Его движения стали плавными, хищными. – Монстры?

– Джон, не надо. Оставь меня.

– Замолчи, – холодно оборвал его учёный.

Прежде чем Лололошка успел среагировать, Джон рванулся вперёд. Он всегда казался хрупким кабинетным червем, но хватка у него была железной. Схватив Лололошку за здоровое правое плечо, он прижал его спиной к холодной стене, а другой рукой перехватил левое запястье.

– Пусти! Не трогай меня! – сорвался на крик Лололошка, начав яростно вырываться. Паника затопила разум мутной волной. Это было крушением. Конец спектаклю. Все увидят, какой он дефектный, сломанный, отвратительный. – Пусти, тварь, отвали!

– Тихо! – рявкнул Джон, но в этом окрике не было злости – в нём звенел неприкрытый, животный ужас.

Он грубо, но с какой-то отчаянной осторожностью задрал тёмный рукав свитера Лололошки вверх.

В комнате повисла мёртвая тишина. Слышно было только прерывистое, свистящее дыхание Лололошки, похожее на всхлипы загнанного зверя.

На бледной коже не было живого места. Старые, побелевшие шрамы переплетались с багровыми, воспалёнными полосами двухнедельной давности, а поверх них алым маком цвели совсем свежие порезы. Идеально ровные. Параллельные. Нанесённые не когтями монстров, а холодной, расчётливой человеческой рукой.

Джон смотрел на эту картину несколько бесконечно долгих секунд. Его зрачки сузились до булавочных головок. Пальцы, державшие руку Лололошки, мелко задрожали.

– Это… ветки? – прошептал Джон. Голос его дрогнул, чего Лололошка не слышал вообще никогда. – Ты… ты это делаешь сам?

Лололошка перестал сопротивляться. Силы кончились. Он просто сполз по стене вниз, уронив голову на колени. Свитер сполз, открывая шею, напряжённую и худую.

– Уходи, – глухо пробормотал он в колени. – Посмейся. Скажи, какой я жалкий неудачник. Скажи, что великий герой не справляется с собственной головой. Я знаю. Я всё про себя знаю.

– Заткнись, ради всех богов, заткнись, – выдохнул Джон, опускаясь на колени прямо перед ним на грязный пол. Его дорогой, безупречный шарф коснулся пыли, но учёный даже не обратил на это внимания. – Ты… идиот. Какой же ты непроходимый, сказочный идиот…

Джон протянул руку и коснулся пальцами подбородка Лололошки, заставляя того поднять голову. Лололошка зажмурился, ожидая удара, издёвки, презрительного смешка. Но ничего не последовало.

Вместо этого тёплые пальцы Джона мягко скользнули по его щеке, смахивая слезу, которую Лололошка даже не заметил.

– Открой глаза, болван, – тихо, почти умоляюще потребовал Джон.

Лололошка неохотно приоткрыл веки. Глаза жгло. Сквозь мутную пелену он увидел лицо Джона – бледное, с побелевшими губами. В этих глазах не было отвращения. В них плескалась такая концентрированная, болезненная нежность и боль, что у Лололошки перехватило дыхание.

– Ты прятал это, – констатировал Джон, и его рука снова осторожно легла на израненное предплечье, едва касаясь подушечками пальцев краев ран. – Столько времени. Ты улыбался мне. Ты приносил мне эти чёртовы кристаллы, ты слушал мои нотации, ты строил из себя блаженного дурачка… А по ночам сидел здесь и резал себя на куски?

– Я должен был, – вырвалось у Лололошки. Слова полились сами, прорывая плотину многомесячного молчания. – Я не справляюсь, Джон. Всё рушится. Я всех подвожу. Я злюсь на них, понимаешь? Я ненавижу их, когда они просят меня о помощи! Я ревную тебя ко всему этому гребаному миру, потому что ты смотришь на свои чертежи, а не на меня! А потом мне становится так стыдно… Я не имею права это чувствовать. Я должен быть хорошим. Я должен искупать свою вину.

– Какую вину, дурья твоя башка?! – голос Джона сорвался, он схватил Лололошку за воротник и притянул к себе почти вплотную. Их носы почти соприкасались. – Перед кем?! Перед этими бездарностями, которые без тебя и шагу ступить не могут?! Перед вселенной, которой на нас обоих плевать?!

– Перед тобой! – выкрикнул Лололошка, задыхаясь. – Перед всеми! Я грязный, Джон. Я насквозь фальшивый. Мой запах… я сам себя терпеть не могу. От меня несёт трусостью и срывами.

– Прекрати, – перебил его Джон, и внезапно уткнулся лбом в лоб Лололошки.

Это было так близко, так сокрушительно интимно, что парень замер, боясь пошевелиться. Он чувствовал горячее дыхание Джона, пахнущее цитрусом и мятой, чувствовал, как бешено колотится сердце учёного.

– Твой запах – это запах человека, который слишком долго тащил на себе тяжесть целого мира в одиночку, – прошептал Джон, закрыв глаза. – И запах моей собственной непростительной слепоты. Я ведь считал себя гением. Я думал, что вижу всё на три шага вперёд. А самого главного… тебя… я проморгал.

– Джон…

– Молчи. Просто помолчи.

Джон медленно отстранился, но лишь для того, чтобы стянуть с шеи свой шарф. Он аккуратно, стараясь не причинять боли, наложил край чистой ткани на свежий порез, останавливая кровь. Его движения были точными, хотя руки продолжали заметно подрагивать.

– Я люблю тебя, Ло, – сказал Джон так просто и обыденно, будто сообщал формулу распада материи, но его взгляд впился в лицо Лололошки, не оставляя сомнений в правдивости этих слов.

Лололошка застыл. Воздух застрял в лёгких.

– Что?..

– Ты оглох от потери крови? – Джон криво усмехнулся, но в этой усмешке не было яда. – Я люблю тебя. Да, представь себе. Великий, непревзойдённый Джон Дейви Харрис по уши втрескался в альтернативную версию самого себя, которая, к тому же, оказалась с суицидальными наклонностями и полным отсутствием инстинкта самосохранения. Ужасный выбор, согласен. Моя репутация растоптана.

– Ты врёшь, – прошептал Лололошка, мотая головой. – Ты не можешь… Я же сломанный.

– О, заткнись со своим комплексом неполноценности, – фыркнул Джон, но при этом бережно завязал узел из ткани на его руке. – Если ты сломан, значит, я тебя починю. Я лучший инженер в мультивселенной, забыл?

Джон закончил с перевязкой, но руку не отпустил. Он поднёс забинтованное запястье Лололошки к своим губам и легко, невесомо поцеловал полоску ткани прямо поверх свежей раны. Лололошку прошиб озноб.

– Больше никакого самобичевания, – тихо, но с абсолютной, непререкаемой властностью произнёс Джон. Он поднял глаза на Лололошку. – Ты слышишь меня? Никаких закрытых дверей. Никаких ножей. Если тебе захочется наказать кого-то за то, что мир несправедлив – ударь меня. Разозлись на меня. Накричи на меня за то, что я эгоистичный нарцисс. Но к себе ты больше пальцем не прикоснёшься.

– Я не смогу… – с губ Лололошки сорвался судорожный вздох. – Это… это как привычка. Когда внутри всё горит, только так становится тихо.

– Тогда приходи ко мне, – Джон подался вперёд и обнял его. Крепко, надежно, прижимая парня к своей груди, зарываясь носом в его спутанные, пахнущие железом и пылью волосы. – Слышишь? Приходи ко мне, падай на меня, плачь, бейся в истерике до утра. Я выдержу. Я не сломаюсь, Ло. А вот без тебя… без тебя этот мир станет слишком скучным. И я этого не допущу.

Лололошка сидел не двигаясь, ошеломлённый теплом чужого тела. Долгие месяцы, а может, и годы, он жил в ледяном вакууме, где любое прикосновение было либо боевым столкновением, либо вежливым рукопожатием. Сейчас же его держали так, словно он был самой хрупкой и драгоценной вещью на свете.

Стена внутри него дала трещину. Сначала тонкую, едва заметную, а затем рухнула с оглушительным треском.

Лололошка уткнулся лицом в плечо Джона и разрыдался.

Это были не те тихие, постыдные слёзы, которые он привык душить в подушку. Это были громкие, рваные, некрасивые рыдания, сотрясавшие всё его тело. Он цеплялся пальцами за ткань жилетки Джона, пачкая её слезами и остатками запёкшейся крови, выплескивая наружу всё то ядовитое, тёмное и гнилое, что копилось в нём месяцами. Всю ненависть. Всю ревность. Всю смертельную усталость от бесконечной череды спасений миров, которым на него было плевать.

Джон не отстранился. Он только крепче сжал объятия, мерно покачиваясь из стороны в сторону и тихо, успокаивающе бормоча какую-то бессмыслицу на неизвестном диалекте. Он гладил Лололошку по напряжённой спине, по лопаткам, целовал его висок, терпеливо пережидая эту бурю.

Когда истерика пошла на спад, оставив после себя лишь опустошение и глухую сонливость, в комнате уже окончательно стемнело.

Лололошка тяжело дышал, всё ещё боясь выпустить край жилетки Джона из пальцев.

– Джон? – хрипло позвал он.

– М-м?

– Я всё ещё пахну ужасно?

Джон тихо усмехнулся. Он приподнял лицо Лололошки, вглядываясь в его опухшие, покрасневшие глаза, и медленно, с расстановкой вдохнул воздух у самой его шеи.

– Ты пахнешь как катастрофически запущенный случай, требующий немедленного и длительного вмешательства гениального ученого, – заключил Джон, и в его глазах наконец-то мелькнула привычная искра. Но теперь она была тёплой. – И ещё ты пахнешь тем, что мы прямо сейчас идём на кухню, я завариваю тебе чай с травами, которые украл из другого измерения, а потом мы ложимся спать. Вместе. В моей комнате. Там, к твоему сведению, отличная вентиляция.

Лололошка слабо, неуверенно улыбнулся. Это была не клоунская маска. Улыбка вышла кривой, измученной, но настоящей. Впервые за очень долгое время.

– Спасибо, – едва слышно прошептал он.

– Не благодари, красавчик, – Джон поднялся на ноги и протянул ему руку, помогая встать. – Ты мне ещё за шарф должен. Он был коллекционным.

Лололошка позволил увлечь себя вперёд. Шагая вслед за Джоном в коридор, навстречу слабому свету ламп, он впервые почувствовал, что тяжёлый, ядовитый запах кортизола вокруг него начинает медленно рассеиваться, уступая место сладкому, тёплому аромату апельсина.