Fh

Слухи в академии распространялись быстрее, чем инфекция в переполненном госпитале. Шота Айзава, будущий хирург, привыкший к стерильности и тишине, теперь чувствовал себя так, словно его выставили на операционный стол под свет безжалостных прожекторов. Шепотки за спиной, косые взгляды в коридорах — всё это сводилось к одному: «Смотрите, это тот самый угрюмый парень, который присосался к кошельку Ширакумо».

Шота сидел в библиотеке, уставившись в атлас анатомии, но буквы плыли перед глазами. Он не был бедным. Далеко не был. Его «отец», Зен Шигараки, владел активами, о которых большинство студентов не смели даже мечтать. Но Шота привык скрывать свой статус. Для всех он был просто тихим отличником в поношенном шарфе.

– Эй, Шота, ты как? – Голос Хизаши вырвал его из раздумий. Ямада выглядел непривычно виноватым. Его яркая прическа казалась чуть менее вызывающей, а в глазах читалось раскаяние. – Слушай, эти сплетни… я не думал, что те придурки разболтают про наш спор в таком ключе.

Айзава медленно поднял взгляд. Его темные круги под глазами сегодня казались особенно глубокими.

– Ты заключил пари на мою личную жизнь, Хизаши. Что ты ожидал? – Его голос был сухим и ровным, лишенным эмоций. – Теперь все думают, что я продаюсь.

– Я всё исправлю, клянусь! – Ямада замахал руками, привлекая внимание библиотекаря. – Я просто хотел, чтобы ты хоть немного пожил нормальной жизнью, а не только скрипкой и учебниками…

– Нормальной? – Шота горько усмехнулся. – Моя жизнь никогда не была нормальной.

Он вспомнил поместье Шигараки. Вспомнил Зена, который гладил его по волосам, называя своим «идеальным творением», пока в подвале дома Томура под присмотром учителей-садистов ломал кости очередной жертве. Шота был витриной. Красивым, послушным, талантливым сыном, чьи руки должны были лечить, в то время как руки его семьи несли только смерть.

– Мне пора, – отрезал Айзава, закрывая книгу.

Вечером Оборо заехал за ним на своем черном внедорожнике. Ширакумо, как всегда, сиял. Его голубые волосы были растрепаны, на лице играла та самая широкая, открытая улыбка, которая заставляла учителей таять, а студентов — завидовать.

– Привет, соня! – Оборо притянул Шоту к себе, как только тот сел в машину, и коротко поцеловал в кончик носа. – Слышал, в академии сегодня жарко?

– Ты уже знаешь, – констатировал Шота, прислонившись лбом к холодному стеклу.

– Знаю. Говорят, ты со мной из-за моих счетов в банке. – Оборо рассмеялся, но в глубине его смеха Шота уловил нечто опасное, чего другие не замечали. – Глупо, правда? Если бы они знали, чью фамилию ты носишь на самом деле, они бы захлебнулись своей желчью.

– Оборо, не надо, – тихо попросил Шота. – Отец не должен знать об этих слухах. Если он решит, что моя репутация «цветов» очернена, он может вмешаться.

Ширакумо плавно вывел машину на шоссе. Его пальцы, унизанные кольцами, крепко сжимали руль. Под рукавом дорогой рубашки скрывались шрамы и татуировки — следы той жизни, которую он вел, когда гасли огни академии. Босс мафии, который год назад лично вырезал верхушку клана-конкурента, сейчас вез своего парня пить кофе.

– Твой отец… Зен Шигараки — человек широких взглядов, пока дело не касается его собственности, – Оборо бросил быстрый взгляд на Айзаву. – Но я не позволю ему или кому-то еще тронуть тебя. Даже если это будет стоить мне головы.

Они приехали в квартиру Ширакумо — роскошный пентхаус, который служил ему и крепостью, и убежищем. Как только дверь закрылась, маска «золотого мальчика» сползла с лица Оборо. Он выглядел усталым и злым.

– У меня был тяжелый день на «работе», Шота, – прошептал он, прижимаясь со спины и утыкаясь носом в шею Айзавы. – Один из моих лейтенантов решил, что может воровать из общака. Пришлось напомнить ему, почему я здесь главный.

Шота почувствовал запах металла и пороха, исходящий от одежды Оборо. Это был запах его дома. Запах его жизни.

– Ты снова это сделал? – Айзава развернулся в его руках.

– Я должен был. Это бизнес, милый.

Оборо подхватил Шоту под бедра и усадил на высокий кухонный стол. Его руки, еще недавно сжимавшие оружие, теперь с трепетом касались лица Айзавы.

– Ты такой чистый, – пробормотал Ширакумо, его глаза потемнели. – Иногда мне хочется спрятать тебя в клетку, чтобы ты никогда не видел того дерьма, в котором я варюсь. Но потом я вспоминаю, кто твой отец, и понимаю, что ты видишь это каждый день.

– Я не чистый, Оборо, – Шота расстегнул верхнюю пуговицу своей рубашки. – Я просто умею молчать.

Оборо прильнул к его губам в требовательном, почти болезненном поцелуе. В этом жесте не было нежности, только отчаянная потребность обладать чем-то настоящим в мире лжи. Шота ответил с той же страстью, запуская пальцы в голубые волосы.

Ширакумо резко отстранился и достал из кармана небольшую коробочку. Внутри лежала таблетка ярко-красного цвета.

– Новинка от моих «химиков», – усмехнулся он. – Обостряет чувства. Хочешь попробовать?

Шота посмотрел на препарат. Он знал, как это работает. Он учился на врача, он знал последствия. Но тяжесть слухов, давление со стороны отца и постоянная роль «идеального сына» давили на него бетонной плитой.

– Да, – выдохнул он.

Оборо положил таблетку себе на язык и передал её Шоте через поцелуй. Горький вкус мгновенно сменился странным теплом, разливающимся по венам.

Через пятнадцать минут мир вокруг начал вибрировать. Цвета стали ярче, звуки — громче. Шота чувствовал каждый шорох одежды о кожу. Оборо стянул с него свитер и развернул спиной к себе.

– Твои шрамы, – прошептал Ширакумо, проводя пальцами по бледной коже Айзавы. – Твой отец так наказывал тебя за плохую игру на скрипке?

– За непослушание, – честно ответил Шота, прикрывая глаза. От наркотика его голос звучал хрипло. – Он говорит, что боль помогает искусству быть глубже.

Оборо припал губами к старым отметинам на лопатках. Его прикосновения под действием препарата ощущались как удары тока. Шота выгнулся, судорожно хватая ртом воздух.

– Я убью его однажды, – пообещал Ширакумо, и в его голосе не было ни капли шутки. – Я заберу тебя из этого ада.

– Ты сам — ад, Оборо, – прошептал Айзава, оборачиваясь.

Секс был грубым, на грани насилия, подпитываемый химией и взаимной болью. Оборо не сдерживался, словно пытался вытравить из Шоты всё влияние Шигараки, заменяя его своим собственным клеймом. Шота кричал, впиваясь ногтями в татуированную спину Ширакумо, чувствуя, как реальность рассыпается на куски. В этот момент не было ни академии, ни сплетен, ни мафии — только два сломленных человека, пытающихся найти утешение в разрушении друг друга.

Позже, когда действие препарата начало спадать, оставляя после себя лишь пустоту и дрожь в конечностях, Шота лежал на коленях у Оборо. Ширакумо медленно перебирал его волосы, глядя в панорамное окно на ночной город.

– Тебе нужно возвращаться, – тихо сказал Оборо. – Зен пришлет за тобой машину через час.

– Я знаю.

Шота поднялся, чувствуя себя невероятно старым. Он подошел к зеркалу и начал приводить себя в порядок. Следы на шее пришлось тщательно замазывать гримом — отец не потерпит «несовершенств» на своем любимом цветке.

– Оборо? – Шота обернулся у самой двери.

– Да?

– Те деньги, про которые все говорят… Если хочешь, я могу перевести тебе сумму, которая покроет бюджет твоей банды на год вперед. Просто чтобы они заткнулись.

Ширакумо посмотрел на него с грустной усмешкой.

– Оставь их себе, Шота. Мне не нужны твои деньги. Мне нужен ты. Но пока ты принадлежишь ему, я буду брать то, что мне позволяют.

Айзава вышел из квартиры, чувствуя, как холодный ночной воздух бьет в лицо. У подъезда уже стоял черный лимузин. Стекло опустилось, и оттуда показалось бледное лицо Томуры.

– Отец недоволен, брат, – произнес младший Шигараки, почесывая шею до крови. – Ты опоздал на десять минут. Он сказал, что сегодня ты будешь играть на скрипке до рассвета. Пока пальцы не начнут кровоточить.

Шота молча сел в машину. Он привык. Он был хирургом, музыкантом и сыном монстра. И где-то в промежутках между этими ролями он пытался любить другого монстра.

А завтра в академии он снова наденет маску апатичного студента, пройдет мимо шепчущихся групп и будет делать вид, что его жизнь — это просто скучная учеба, а не медленное падение в бездну.

В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Хизаши: «Чувак, я всё уладил! Я сказал им, что ты просто помогаешь Ширакумо с бухгалтерией, потому что ты гений в математике. Все поверили! Мир?»

Шота удалил сообщение, не ответив. Мир, в котором жил Ямада, был солнечным и простым. Мир Шоты был окрашен в цвета крови и ночи, и в этом мире прощения не существовало.