..

Боль в левом плече была такой, будто туда вкрутили раскаленный саморез. Олеся шла по коридорам первой градской, едва сдерживая шипение. Черт бы побрал этот спарринг и этот неудачный бросок. В голове пульсировала только одна мысль: если дядя Андрей узнает, походу конец. А поход — это не просто прогулка с рюкзаками, это горы, это карабины, это свобода от опеки «самого гениального диагноста современности».

Олеся поправила лямку спортивной сумки правой рукой, стараясь, чтобы левая висела максимально естественно. В свои пятнадцать она уже привыкла, что фамилия «Быкова» — это и проклятие, и вызов. Черные волосы, коротко стриженные, чтобы не мешали под шлемом, липли ко лбу. Светло-карие глаза горели лихорадочным блеском — смесью адреналина и боли.

«Так, Купитман отпадает сразу, — рассуждала она, проходя мимо венерологии. — Иван Натанович добрый, конечно, но он с дядей Андреем как сиамские близнецы. Коньяк разопьют, и через пять минут Быков будет знать, что у племянницы плечо вылетело».

Люба? Нет, Любовь Михайловна слишком громкая. Она поднимет такой шум на все отделение, что Быков материализуется из воздуха раньше, чем она закончит фразу «Олесенька, деточка».

Ординаторская была последней надеждой. Олеся замерла перед дверью, прислушиваясь. Тишина. Она толкнула дверь здоровым плечом и влетела внутрь, как торпеда.

За столом сидел незнакомый парень. Светлые волосы, сосредоточенное лицо, аккуратный халат. Он изучал историю болезни с таким видом, будто это была древняя рукопись.

– О, новый экспонат в кунсткамере Андрея Евгеньевича? – выдавила Олеся, прислонившись к косяку.

Парень вздрогнул и поднял глаза.

– Простите? Вы к кому? – Его русский был почти идеальным, но с легким, едва уловимым акцентом.

– Я к тебе, Фил. Ты же Фил Ричардс? – Она подошла ближе, морщась от резкого движения. – Мне нужна помощь. И если ты меня сдашь Быкову, я лично прослежу, чтобы твоя стажировка превратилась в ад. А я это умею, я у него учусь.

Фил отложил ручку, в его глазах появилось беспокойство, смешанное с профессиональным интересом.

– Откуда вы знаете мое имя? И что у вас с рукой?

– Я Олеся. Племянница этого тирана, – она кивнула в сторону кабинета Быкова. – У меня вывих. Мне нужно его вправить. Сейчас. Без записей в журнале, без шума и без привлечения внимания главного инквизитора.

Фил поднялся, подходя к ней.

– Вывих? Нужно сделать рентген, чтобы исключить перелом или повреждение связок...

– Никаких рентгенов, – отрезала Олеся, стиснув зубы. – У меня завтра поход в МЧС-ке. Если дядя узнает, он меня в формалине заспиртует до восемнадцатилетия. Ты же врач? Вправляй.

– Это непрофессионально, – Фил нахмурился. – И очень больно. Я не могу просто так...

– Фил, послушай меня внимательно, – она шагнула к нему, глядя снизу вверх своими горящими глазами. – Либо ты сейчас мне помогаешь, и я твой должник. А поверь, иметь в должниках племянницу Быкова — это полезнее, чем знать латынь. Либо я иду к Лобанову, он вправляет мне плечо так, что я становлюсь инвалидом, а потом Быков орет на него, на тебя и на всё здание. Выбирай.

Ричардс вздохнул, потирая переносицу. Американская рациональность боролась в нем с русской действительностью, в которую он окунулся с головой.

– Ладно. Идем в процедурную, пока там никого нет. Но если будет осложнение — я сразу всё докладываю Андрею Евгеньевичу.

– Договорились, иноагент, – усмехнулась Олеся, хотя от боли на глазах выступили слезы.

В процедурной было прохладно. Фил указал на кушетку.

– Снимайте куртку. И... мне нужно видеть сустав.

Олеся, стараясь не выть, расстегнула пуговицы форменной рубашки МЧС. Ей было глубоко плевать на стеснение. Бокс и академия научили её, что тело — это инструмент, а врач — это механик. Фил вел себя предельно корректно, его взгляд оставался профессионально-холодным, хотя он заметно нервничал.

– Так, Олеся, постарайся расслабиться, – он осторожно коснулся её плеча. – У тебя очень развиты мышцы, они спазмированы, это будет трудно.

– Просто делай, – прошипела она, вцепляясь правой рукой в край кушетки.

Фил начал манипуляцию. Он действовал медленно, аккуратно, стараясь следовать технике Кохера. Олеся зажмурилась, перед глазами поплыли красные круги. В какой-то момент боль стала невыносимой, она уткнулась лицом в сгиб локтя здоровой руки, чтобы не закричать.

Глухой щелчок отозвался во всем теле волной облегчения.

– Всё, – выдохнул Фил, вытирая пот со лба. – Вправил. Теперь нужна фиксирующая повязка и...

В этот момент дверь процедурной распахнулась с таким грохотом, будто ее выбили ногой.

– Та-а-ак! – Раскатистый, полный ядовитого сарказма голос Быкова заполнил помещение. – А что это у нас тут за сеанс прикладной анатомии в рабочее время? Филлип, я смотрю, ты решил, что американская демократия позволяет тебе изучать строение женского тела прямо на рабочем месте?

Андрей Евгеньевич замер посередине комнаты. Его глаза, только что метавшие молнии в интерна, округлились, когда он разглядел «пациентку».

– Леся? – Голос Быкова упал до опасного регистра. – А ты что тут делаешь в полуразобранном виде? И почему этот... колонизатор держит тебя за плечо?

Олеся быстро натянула рубашку, стараясь не морщиться.

– Дядя Андрей, это не то, что ты подумал, – начала она, но Быков уже включил режим «терминатор».

– Не то? А что я должен думать? Мой интерн и моя племянница заперлись в процедурной, она раздета, он потный... Фил, ты хоть понимаешь, что я сейчас с тобой сделаю? Я тебя не просто уволю, я тебя в анатомический театр сдам, по частям!

– Андрей Евгеньевич, вы не поняли! – Фил поднял руки, пытаясь успокоить наставника. – У нее был вывих! Суставной вывих плеча!

Тишина, наступившая после этих слов, была тяжелее, чем самосвал с кирпичом. Быков медленно перевел взгляд с Фила на Олесю. Его лицо, только что красное от гнева, вдруг стало пугающе спокойным.

– Вывих, значит? – тихо переспросил он. – На тренировке?

– На боксе, – буркнула Олеся, понимая, что план провалился с треском.

– И ты, вместо того чтобы прийти к своему опекуну, который, на минуточку, врач с мировым именем, решила довериться этому... выпускнику курсов кройки и шитья? – Быков подошел к племяннице вплотную. – Леся, ты хоть понимаешь, насколько ты глупая? А если бы там был перелом шейки? Если бы он тебе нерв защемил?

– Он нормально всё сделал! – огрызнулась девочка. – Если бы я пришла к тебе, ты бы меня в поход не пустил!

– В какой поход?! – Быков снова сорвался на крик. – Какой поход с вывихом, ты, жертва юношеского максимализма? Ты теперь неделю будешь с повязкой ходить и под моим присмотром в ординаторской сидеть, бумажки перекладывать!

– Дядя Андрей, пожалуйста...

– Молчать! – Быков повернулся к Филу. – А ты, мистер «Я-спасу-мир», за сокрытие информации от лечащего врача и самоуправство... семь ночных дежурств!

– Андрей Евгеньевич, это слишком! – воскликнул Фил. – Я просто хотел помочь!

– Пять дежурств! – Быков ткнул в него пальцем.

– Дядя, ну Фил не виноват, я его заставила! – встряла Олеся. – Давай три? Пожалуйста. Он правда хорошо вправил.

Быков посмотрел на племянницу, потом на Фила, который выглядел так, будто готов был провалиться сквозь землю.

– Три ночных, Ричардс. И если я увижу, что ты хоть на шаг отошел от протокола в следующий раз — поедешь обратно в свою Алабаму пешком через океан. Свободен!

Фил, бросив сочувственный взгляд на Олесю, быстро ретировался.

– А ты, – Быков повернулся к племяннице, – марш за мной. У нас дома будет очень долгий, очень нудный и очень познавательный разговор о технике безопасности и о том, почему врать дяде — это плохая стратегия для выживания.

Вечер дома прошел именно так, как Леся и ожидала. Быков, подливая себе чай, битый час рассуждал о том, что МЧС — это не место для «хрупких девочек с шилом в одном месте», а потом, к ужасу Олеси, перешел к лекции по половому воспитанию.

– Дядя Андрей, мне пятнадцать, я учусь в академии, я знаю, откуда берутся дети и как работает контрацепция! – в отчаянии воскликнула она, закрывая лицо руками.

– Знать-то ты знаешь, – Быков назидательно поднял палец, – но судя по тому, как ты доверчиво раздеваешься перед первым встречным интерном, теорию надо закрепить. Фил, конечно, амеба безобидная, у него там какая-то Джессика в Огайо письма пишет, но другие-то не такие! Романенко увидит — слюной изойдет, Лобанов... ну, Лобанов просто не поймет, что происходит, но всё равно!

– Ты невыносим, – прошептала Олеся.

– Я гениален, – поправил он её. – Значит так. Поход отменяется. Завтра в восемь утра жду тебя в больнице. Будешь сидеть в ординаторской под присмотром Любы. И упаси тебя бог подойти к боксерской груше в ближайший месяц.

– Я тебя ненавижу, – беззлобно сказала Леся, откидываясь на спинку дивана.

– Ага, я тоже тебя люблю, мелкая, – Быков на мгновение смягчился и потрепал её по черным волосам. – Плечо-то как?

– Не болит уже почти. Фил правда молодец.

Быков хмыкнул, пряча улыбку в чашке.

– Молодец... Для американца неплохо. Но повязку завтра проверю лично. И не вздумай подкупать Кисегач, она в этом вопросе на моей стороне.

Олеся вздохнула. Поход сорвался, впереди была неделя в окружении сумасшедших интернов и едких шуточек дяди. Но, глядя на ворчащего Быкова, она понимала: это была его странная, колючая, но единственно верная форма любви. И, возможно, следующий поход будет еще круче. Главное — в следующий раз не попадаться.