Любовь

Тиканье напольных часов в прихожей звучало почти издевательски. Каждый глухой удар маятника отмерял секунды до неизбежного: либо дверь распахнется, либо Джон Дейви Харрис окончательно признает, что его блестящий, непогрешимый, абсолютно гениальный мозг наконец-то дал фатальный сбой и сгенерировал самую изощренную галлюцинацию за всю историю мультивселенной.

Джон стоял посреди гостиной, нервно поправляя манжеты оранжевого свитера. Он ненавидел ждать. Еще больше он ненавидел чувствовать, как под ребрами нарастает тошнотворный, липкий холод, не имеющий никакого отношения к температуре воздуха.

А что, если шаги на лестнице стихнут? Что, если стук в дверь — это просто ветка, задевшая стекло? Что, если вся эта цепочка миров, искр, парадоксов и встреч была лишь защитной реакцией умирающего разума, вообразившего себе совершенную, чистую, молчаливую противоположность?

Раздался короткий, немного неуверенный стук. Три удара костяшками пальцев по темному дереву.

Сердце Джона пропустило удар, а затем заколотилось о грудную клетку с бешеной скоростью. Он заставил себя выдохнуть, натянул на лицо привычную снисходительную ухмылку, поправил круглые очки и неторопливо подошел к двери. Нельзя показывать слабость. Ни в коем случае нельзя выдавать эту безумную дрожь в пальцах.

Замóк щелкнул. Дверь приоткрылась.

На пороге стоял Лололошка.

В своем вечном черно-голубом клетчатом шарфе, чуть нахохлившийся от уличной сырости, с неизменным растрепанным вихром темных волос и широко распахнутыми глазами, в которых плескалось простое, не замутненное сомнениями любопытство. За спиной висел верный рюкзак, карманы куртки слегка оттопыривались от каких-то полезных и бесполезных безделушек, которые он вечно подбирал по дороге.

– Ну наконец-то, красавчик, – протянул Джон, картинно прислоняясь плечом к дверному косяку, хотя на самом деле он просто искал точку опоры — колени предательски ослабли. – Я уже начал думать, что ты заблудился в трех соснах прямо перед моим порогом. Неужели ориентация в пространстве у тебя настолько хромает?

Лололошка виновато улыбнулся и переступил с ноги на ногу.

– Привет, Джон. Там просто указатель был сбит, – негромко произнес он, стряхивая с плеча невидимую пылинку. – Ты сам сказал повернуть у старой башни, а там две развилки.

Голос. Настоящий. С легкой хрипотцой, спокойный, ровный. Джон жадно вслушивался в каждый звук, пытаясь уловить хоть малейший признак акустического обмана, свойственного галлюцинациям. Но звук отражался от стен прихожей с безупречной физической точностью.

– Разумеется, виноват указатель, а не твое абсолютное нежелание пользоваться компасом, – фыркнул Джон, отступая в сторону и жестом приглашая гостя войти. – Проходи давай. Не стой на сквозняке, а то еще простудишься, и мне придется ставить на тебе терапевтические опыты. А я, знаешь ли, больше по части высокой науки, а не сопливых платков.

Лололошка тихо хмыкнул, прошел внутрь и аккуратно поставил рюкзак на небольшую банкетку у входа.

– У тебя уютно, – сказал он, оглядываясь по сторонам.

– Еще бы! – Джон закрыл дверь, повернул ключ и на долю секунды прижался лбом к холодной древесине, пока гость не видел. Закрыто. Заперто. Он здесь. Внутри. – Мой дом — это филиал совершенства. Хотя, признаю, пара чертежей на полу немного нарушает геометрию пространства, но гениям простителен творческий беспорядок.

На самом деле Джон убирался три часа. Он вымел каждый угол, спрятал склянки с ядовитыми реактивами, которые могли взорваться от неловкого движения, и даже заварил ягодный чай — тот самый, сладковатый запах которого однажды показался Лололошке привлекательным в одном из лагерей.

Ло медленно прошел в гостиную, разглядывая ряды книжных полок, заставленных фолиантами в кожаных переплетах, чертежными тубусами и механическими диковинками. Он шел легко, почти неслышно, и от этой его невесомой походки внутри Джона снова шевельнулась паника.

«Он слишком тихий. Он не оставляет следов. Он похож на призрак».

Джон сжал кулаки так, что ногти больно впились в ладони. Боль отрезвляла. Боль напоминала, что сам Джон реален. А значит, реален и тот, кто сейчас с легким изумлением трогает пальцем медный маятник на столе.

– Джон? – позвал Ло, не оборачиваясь.

– А? Что? – Джон вздрогнул, но тут же взял себя в руки, скрестив руки на груди. – Восхищаешься моими хронометрическими разработками? Можешь не сдерживать восторг, это нормальная реакция примитивного сознания на шедевр прикладной хронодинамики.

– Нет, просто... эта штука тикает не в такт, – Лололошка повернул голову, и на его губах играла легкая, почти озорная полуулыбка. – Она как будто заикается.

– Она не заикается, она учитывает погрешность искривления пространственно-временного континуума в радиусе пяти метров! – возмутился Джон, стремительно подходя ближе.

Он подошел почти вплотную. Настолько близко, что почувствовал запах Лололошки — морозный воздух, хвоя, едва уловимый аромат железной руды и чего-то теплого, сладковатого, свойственного только ему. Этот запах нельзя было выдумать. Никакая паранойя не смогла бы скомбинировать столь точную, осязаемую композицию.

Но мозг Джона, этот проклятый аналитический аппарат, продолжал нашептывать: «А что, если это симптом бреда? Что, если сенсорная кора проецирует воспоминания, создавая иллюзию присутствия? Стоит тебе моргнуть — и он растает. Стоит тебе коснуться его — и пальцы пройдут сквозь пустой воздух».

– Джон? Ты в порядке? – Лололошка слегка нахмурился, вглядываясь в лицо хозяина дома сквозь стекла его очков. – Ты какой-то бледный. И... напряженный.

– Я? Бледный? – Джон выдавил резкий, сухой смешок, развернулся на пятках и направился к кухонной зоне. – Какая чепуха! Я просто нахожусь на пике мыслительного процесса. Мой мозг перерабатывает терабайты информации, пока твой, судя по всему, наслаждается блаженным покоем. Садись в кресло, симпатяга. Я сделаю чай. Или ты предпочитаешь что-то более разрушительное для твоей нервной системы?

– Чай — это отлично, спасибо, – мягко ответил Ло и послушно опустился в глубокое кресло у камина.

Кресло скрипнуло под его весом. Настоящая ткань промялась под настоящим телом.

Джон замер у чайника, краем глаза следя за этой картиной. Ткань натянулась. Складки на темно-зеленом бархате образовались именно там, где сидел Лололошка. Это была физика. Простая, неоспоримая механика твердых тел. Галлюцинации не могут деформировать обивку мебели.

«Или могут, если твой мозг дорисовывает эту деформацию?» — ехидно кольнула мысль.

Джон стиснул зубы. Руки мелко подрагивали, когда он разливал кипяток по фарфоровым чашкам. Темно-красная жидкость закружилась в водовороте, поднимая облачко пара с ароматом сушеной земляники и мелиссы.

Он любил его. Это осознание ударило Джона с такой сокрушительной силой, что он едва не выронил заварочный чайник.

Это не было просто восхищением или научным интересом к другой ипостаси собственной сути. Это было всепоглощающее, болезненное, удушающее чувство, граничащее с безумием. Он любил каждую его дурацкую привычку, его нелепую манеру совать нос в смертельно опасные авантюры, его тихий голос, его наивную веру в доброту вселенной. Джон был готов сжечь десяток миров, лишь бы этот мальчик продолжал дышать.

Но самым ужасным было не то, что Лололошка об этом даже не догадывался.

Самым страшным был леденящий кошмар, преследовавший Джона в каждой бессонной ночи: мысль о том, что однажды Лололошка просто исчезнет. Растворится, как утренний туман. Закончит свою миссию, шагнет в междумирье — и перестанет быть. Или, что еще хуже, Джон проснется в пустой лаборатории, среди разбитых пробирок, и поймет, что никакого Лололошки никогда не существовало, что это был лишь фантом, призрак, порожденный вселенским одиночеством несчастного гения.

– Джон? Кипяток перельется, – спокойно предупредил голос из кресла.

Джон моргнул, вовремя убирая чайник. Вода дошла до самых краев чашки, но не пролилась.

– Я контролирую процесс, не переживай, – бросил он, подхватывая обе чашки за блюдца.

Он подошел к камину, поставил одну чашку на маленький круглый столик рядом с креслом Лололошки, а сам опустился на край соседнего стула, держа свою порцию обеими руками. Тепло фарфора немного согревало онемевшие пальцы.

– Держи. Пей, пока горячий. Если обожжешь язык, я даже не стану над тобой смеяться. Ну, может, совсем чуть-чуть.

– Спасибо, – Лололошка взял чашку. Его пальцы на долю секунды соприкоснулись с пальцами Джона.

Электрический разряд. Живое, сухое, настоящее человеческое тепло.

Джон едва сдержал судорожный вдох. Контакт длился меньше секунды, но этого хватило, чтобы по спине пробежали мурашки. Кожа к коже. Не воздух, не пустота.

Лололошка сделал осторожный глоток, прикрыв глаза от удовольствия.

– Очень вкусно. Земляника?

– И мелисса, – машинально отозвался Джон, неотрывно глядя на то, как двигается кадык на горле Ло, когда тот сглатывает. – Помогает снять напряжение. Тебе полезно, а то вечно носишься по измерениям с таким видом, будто на твоих плечах держится вся мультивселенная.

– Иногда кажется, что так и есть, – тихо усмехнулся Ло, глядя на танцующие в камине языки пламени. – Знаешь, здесь... очень спокойно. Я давно нигде не сидел вот так. Просто пить чай и никуда не бежать.

– Ну, я же не какой-то дикарь, чтобы держать гостей в спартанских условиях, – Джон попытался вернуть разговору привычный легкомысленный тон, но слова давались с трудом. Горло перехватило.

Лололошка сидел в полуметре от него. Огонь от камина бросал теплые золотистые блики на его щеки, отражался в глазах, заставляя их казаться глубже и ярче. Он казался таким хрупким в этом большом кресле. Смертным. Уязвимым.

«Он исчезнет», — снова забилась тревога в висках. «Мироходцы уходят. Они забывают. Они стираются из памяти миров. Рано или поздно ты моргнешь, а кресло будет пустым».

– Джон?

Ло поставил чашку на столик и повернулся к нему всем корпусом. Его лицо выражало непритворную заботу, от которой у Джона сжималось сердце.

– Ты на меня так смотришь, будто я... я не знаю. Будто я сейчас взорвусь. Или разобью что-то ценное. Я обещаю, я ничего не сломаю.

– Дело не в этом, глупый, – вырвалось у Джона прежде, чем он успел включить фильтр цинизма.

– А в чем тогда?

Ло смотрел прямо на него. Без насмешки, без страха. С тем самым безоговорочным доверием, которое сводило Джона с ума.

Джон поставил свою чашку на столик. Руки все-таки дрожали, и фарфор тихо звякнул о блюдце. Он медленно поднялся со стула, чувствуя, как комната вокруг словно теряет четкость, оставляя в фокусе только одну фигуру перед камином.

– Джон?.. – Лололошка тоже привстал, явно встревоженный странным поведением хозяина.

– Стой на месте, – хрипло приказал Джон.

Он сделал шаг вперед. Затем еще один. Расстояние между ними сократилось до нуля. Джон протянул руку — медленно, неуверенно, словно ожидал, что ладонь пройдет сквозь голограмму, развеяв светящиеся пиксели.

Пальцы коснулись грубой ткани шарфа. Настоящая. Шерстяная, слегка колючая.

Джон скользнул ладонью выше, к воротнику куртки, а затем — кончиками пальцев — дотронулся до теплой кожи на шее Лололошки, прямо под челюстью.

Ло замер. Он не отшатнулся, не попытался убрать руку Джона, лишь широко распахнул глаза от неожиданности, тихо выдохнув сквозь приоткрытые губы.

Под пальцами Джона отчетливо, ровно и сильно бился живой пульс.

Тук. Тук. Тук.

Не плод больного воображения. Не математическая проекция. Не мираж, созданный одиночеством.

– Ты есть, – прошептал Джон, и в этом шепоте не осталось ни капли его обычного высокомерия. Голос сорвался, обнажая первобытный, почти детский ужас, копившийся месяцами. – Ты существуешь. Ты правда здесь.

Лололошка смотрел на него снизу вверх. Удивление на его лице медленно сменилось мягким, почти нежным пониманием. Он не знал всей глубины чувств Джона, не знал о тайных бессонных ночах и чертежах, исчерканных одним и тем же именем, но он почувствовал главное — страх. Чудовищный страх потери.

Ло медленно поднял руку и накрыл ею ладонь Джона, все еще лежавшую на его шее, слегка прижимая ее к своей щеке.

– Конечно, я здесь, Джон, – тихо, с предельной серьезностью сказал Лололошка. – Куда бы я делся? Ты же сам меня позвал.

– Ты мог не прийти, – дыхание Джона было прерывистым, очки слегка сползли на кончик носа, но он даже не подумал их поправить. – Ты мог испариться по дороге. Ты мог оказаться иллюзией. Галлюцинацией. Черт возьми, я гений, Ло, мой мозг способен моделировать целые вселенные, почему я должен верить, что ты настоящий?! Что ты не плод моего собственного безумия?!

– Попробуй ущипнуть меня, если хочешь, – Лололошка слабо улыбнулся, хотя в его глазах стояло сочувствие. – Или спроси что-нибудь, чего твой гениальный мозг точно не стал бы придумывать. Например... сколько семян пшеницы я вчера случайно рассыпал в портале?

Джон замер, глядя на него сквозь мутные стекла очков. Эта нелепая, абсурдная фраза, сказанная с абсолютной невозмутимостью, подействовала как ведро ледяной воды.

Никакая, даже самая изощренная галлюцинация Джона Дейви Харриса не стала бы говорить о рассыпанных семенах пшеницы. Это было слишком глупо. Слишком по-лололошкински.

Джон издал странный звук — не то всхлип, не то смешок — и закрыл глаза, опуская вторую руку на плечо Ло. Он сжал плотную ткань куртки, вцепился в нее, как утопающий в спасательный круг, притягивая мироходца чуть ближе к себе.

– Придурок, – выдохнул Джон, утыкаясь лбом в плечо Лололошки, в этот дурацкий клетчатый шарф, пахнущий морозом и костром. – Какой же ты невыносимый, примитивный придурок...

Лололошка не стал сопротивляться. Он просто стоял, позволяя Джону держать себя, и осторожно, почти невесомо положил свободную руку ему на спину, ощущая, как крупно дрожит тело великого ученого.

– Я настоящий, Джон, – повторил Ло мягко, прямо ему на ухо. – Я никуда не исчезаю. Я здесь, с тобой. Пью твой чай.

Джон глубоко вдохнул, наполняя легкие запахом его шарфа, его кожи, его присутствия. Сердцебиение постепенно выравнивалось. Липкий ужас, сковывавший мысли последние недели, медленно отступал, уступая место звенящей, кристальной ясности.

Он не призрак. Он рядом.

Джон медленно отстранился, чувствуя, как горят щеки. Он тут же поправил очки резким, нервным движением, старательно избегая прямого взгляда в глаза Лололошки.

– Кхм. Ну... ладно. Будем считать, что первичный тактильный тест пройден успешно, – Джон кашлянул, пытаясь вернуть голосу прежнюю снисходительность, хотя пальцы все еще подрагивали. – Хотя чистота эксперимента требует дальнейших наблюдений.

– Сколько угодно наблюдений, – спокойно согласился Ло, возвращаясь в кресло и снова беря в руки остывающую чашку. – Чай, кстати, почти остыл. Нальешь еще горячего?

Джон посмотрел на него. На эти растрепанные волосы, на спокойные глаза, на то, как уютно Ло устроился в его кресле, словно сидел здесь всю жизнь.

В груди разлилось тепло — не от камина и не от ягодного отвара. Это была любовь. Огромная, невысказанная, опасная, но больше не пугающая своей призрачностью. Он не признается сейчас. Возможно, не признается еще очень долго. Но теперь он знал наверняка: этот мальчик соткан из плоти и крови. И пока он здесь, Джон перевернет все законы мироздания, но не позволит ему раствориться в пустоте.

– Налью, – мягко отозвался Джон, беря заварочный чайник. – И на этот раз добавлю мяты. Твоему спасителю вселенной определенно нужно лечить нервы. Впрочем, моим они тоже не помешают.

За окном сгущались сумерки, отрезая дом от остального мира. Но внутри, под мерное тиканье несовершенных часов и треск дров в камине, все наконец-то встало на свои места.

Он был здесь. Он был реален. И этого пока было достаточно.