Не подвластен страсти

Одиннадцать месяцев в году империя Аркадия купалась в щедром, почти липком солнечном золоте. Земля плодоносила трижды, сады ломились от тяжелых персиков и сочных гранатов, а мраморные мостовые столицы пахли нагретой пылью и морской солью. Но каждый житель империи знал: этот бесконечный праздник природы — лишь иллюзия, милостивая передышка перед двенадцатым месяцем. Перед Великим Хладом.

Когда приходил двенадцатый месяц, реки замирали за считанные часы, птицы падали на лету, скованные инеем, а люди запирались в домах у пылающих очагов, молясь, чтобы пламя не угасло. Выжить в этот месяц было испытанием даже для самых стойких.

Быть может, именно поэтому Аркадия породила чудовище, способное править ею железной рукой.

Эдуард Тейлор стоял на открытой террасе губернаторского дворца в южной провинции, глядя на раскинувшийся внизу город. Ему было двадцать девять, и на его плечах покоилась самая мощная империя мира. Ее армия не знала поражений, казна ломилась от золота, а соседние государства платили дань лишь за то, чтобы легионы Тейлора не переходили их границы.

Его называли дьяволом. Шептались за закрытыми дверями, что он был рожден не женщиной, а самой войной, вышедшей из дыма пожарищ. И в этих слухах была пугающая доля правды. Ростом в сто девяносто два сантиметра, широкоплечий, словно высеченный из обсидиана, Эдуард внушал трепет одним лишь своим силуэтом. Но страшнее всего было другое: он был практически бессмертен.

Любая рана — будь то удар отравленного кинжала в сердце или след от пушечного осколка — затягивалась на нем с неестественной быстротой. Однако магия его плоти имела изъян: исцеляя, она оставляла следы. Шея, торс, предплечья, даже край челюсти императора были покрыты белесыми, рваными полосами старых шрамов. Каждая отметина — несостоявшаяся смерть. Безжалостный, холодный, пугающе расчетливый, он никогда не знал слабостей. До недавнего времени.

Все началось три дня назад, во время планового объезда провинции.

Обычный парадный выезд: шеренги гвардейцев, ликующий плебс, осыпающий мостовую лепестками, тяжелый шаг вороного жеребца под императорским седлом. Эдуард привычно скользил равнодушным взглядом по склоненным головам, пока вдруг среди серой, пестрой массы не вспыхнул луч чистейшего света.

Она стояла у ограды центрального фонтана. Молодая, невыносимо, ослепительно прекрасная. Светлые волосы оттенка спелой пшеницы мягкими волнами падали на тонкие плечи. Ростом она едва доставала бы ему до груди — не больше ста семидесяти сантиметров, хрупкая, словно фарфоровая статуэтка. Ее кожа казалась полупрозрачной на ярком южном солнце, а в чертах лица читалась такая невинность и чистота, которой не должно было существовать в мире, полном крови и интриг.

Рядом с ней стоял мужчина. Ему было около тридцати — одутловатый, с узкими злыми глазками, в засаленном бархатном камзоле мелкого чиновника или торговца. Он держал девушку за локоть с отвратительной, мелкой хозяйской цепкостью, резко дергая на себя всякий раз, когда она пыталась выпрямиться.

Контраст был чудовищным. Нежная весенняя дева — и этот трусливый, невзрачный слизень.

Эдуард тогда едва не натянул поводья, рискуя нарушить весь стройный ход церемонии. Он запомнил этот взгляд — испуганный, кроткий, брошенный из-под ресниц на свирепую императорскую свиту. И с той самой секунды дьявол Аркадии потерял покой.

Три ночи он не мог спать. Закрывая глаза, он видел не карты военных походов и не сводки казначейства, а сияние золотых волос и тонкие пальцы, нервно теребившие край скромного платья. Для человека, чья плоть восстанавливалась после смертельных ран, эта внезапная душевная лихорадка стала незнакомой, опасной пыткой.

На четвертый день терпение императора лопнуло.

Сбросив тяжелые монаршие одеяния, Эдуард облачился в простой серый шерстяной колет без гербов и знаков отличия, накинул темный дорожный плащ и спрятал лицо под глубоким капюшоном. Он запретил свите следовать за ним. Впервые за долгие годы верховный правитель шагнул за ворота дворца один, как обычный наемник или странник.

Городской рынок гудел, словно растревоженный улей. Солнце одиннадцатого месяца припекало почти немилосердно, предвещая скорый приход великой стужи, и люди спешили запастись припасами.

Эдуард нашел ее почти сразу. Она выделялась из толпы, как жемчужина в куче речного ила.

Она не спеша шла между торговыми рядами, держа в руках плетеную корзину. Выбирала тугие кочаны капусты, придирчиво, но мягко осматривала налитые соком яблоки, покупала свежее мясо у грузного мясника. И пока Эдуард неотступно следовал за ней на безопасном расстоянии, скрываясь в тенях навесов, он заметил поразительную вещь.

Люди вокруг нее менялись.

Сварливая торговка зеленью расплылась в широкой, беззубой улыбке, бесплатно сунув девушке пучок пахучего базилика. Старый пекарь отвесил ей почтительный поклон и вложил в корзину самую румяную, хрустящую булку, взяв за нее сущие гроши. Угрюмый мясник, только что оравший на мальчишку-оборванца, вдруг засуетился, вытирая руки о фартук, и отрезал лучший, самый нежный кусок телятины.

Все, абсолютно все тянулись к ней. От нее исходило редкое, почти забытое тепло, согревающее людские сердца лучше аркадийского солнца.

Когда девушка свернула на боковую улочку, направляясь к лавке пряностей, Эдуард задержался у входа в дешевый трактир. У обшарпанной коновязи сидела компания местных завсегдатаев — мелкие ремесленники и поденщики, потягивавшие дешевое кислое пиво.

Император бросил на липкий деревянный стол тяжелую серебряную монету. Металл глухо звякнул, заставив выпивох вздрогнуть и уставиться на рослого незнакомца, чьи плечи заслоняли дневной свет.

– Кто эта девушка со светлыми волосами? – негромко спросил Эдуард. Его голос, привыкший отдавать команды на поле брани, звучал низко, с хриплыми, вибрирующими нотками, от которых по спине слушателей пробежали мурашки.

Один из мужчин, поспешно сгребая серебро дрожащей рукой, закивал:

– А, вы про Эмилию? Эмилия Нотт, господин. Чудесная девочка. Всей улицей ее любим, золотое сердце. Никому слова дурного не скажет, нищему последнюю корку отдаст. Восемнадцать ей всего исполнилось по весне.

– А тот мужчина, с которым она была на параде? – процедил Эдуард, и в его черных глазах блеснула опасная искра.

Собеседник презрительно сплюнул на мостовую:

– Муж ее законный, чтоб ему пусто было. Джулиан Нотт, писец из счетной палаты. Человек мелкий, завистливый, жадный до каждого медяка. Запер девчонку в четырех стенах, попрекает каждым куском хлеба, а сам на нее даже лишнего медяка не потратит. Ходит гоголем, мол, какую красавицу урвал, а сам… тьфу, пакость, а не мужик. В долгах как в шелках, зато спеси — словно сам императорский кузен.

Эдуард не ответил. Развернувшись, он оставил пьяниц позади и быстрым шагом направился вслед за ускользающим золотом волос.

Эмилия вышла из лавки пряностей. Корзина в ее руках заметно потяжелела, девушка слегка покачивалась под ее весом, но на лице играла тихая, безмятежная улыбка.

Эдуард сделал шаг из тени переулка, преграждая ей путь. Его огромная фигура мгновенно перекрыла узкую улочку, заставив девушку резко остановиться.

– Позвольте помочь вам с ношей, госпожа, – произнес он, слегка склонив голову, но капюшона не снял.

Эмилия отпрянула. Ее небесно-голубые глаза расширились от неожиданности и первобытного страха, который неизменно вызывал этот человек у любого живого существа. Она посмотрела на его могучие плечи, на тяжелые кулаки, на темную тень под тканью плаща.

– Нет, благодарю вас, – быстро, чуть сбивчиво ответила она, прижимая корзину к груди, словно щит. – Я справлюсь сама.

– Вам тяжело, – настойчиво шагнул вперед Эдуард, сокращая дистанцию. Он чувствовал ее запах — лаванда, свежеиспеченный хлеб и тепло девичьей кожи. Дикий, пьянящий контраст с привычным для него ароматом гари и железа. – Дорога до квартала писарей неблизкая.

Эмилия побледнела. Она поняла, что незнакомец знает, кто она и где живет.

– Прошу вас, отойдите, – ее голос задрожал, но в нем проявилась неожиданная твердость. – Мне не нужна помощь незнакомцев. Я замужем. Мой муж… если он увидит меня разговаривающей с чужим мужчиной на улице, будет скандал. Пожалуйста, уйдите с дороги.

Эдуард замер. Никто в этом мире не смел приказывать ему уйти. Ни короли, ни генералы. Одно его слово могло стереть с лица земли этот город, эту улочку и саму память о ее ничтожном супруге. Но сейчас перед ним стояла перепуганная восемнадцатилетняя девчонка, защищающая свою верность человеку, который не стоил даже пыли с ее подошв.

– Ваш муж дурно следит за своими сокровищами, раз позволяет вам носить тяжести по жаре, – усмехнулся Эдуард. В его усмешке не было веселья — лишь опасный, темный оскал хищника.

– Это не ваша забота, милорд, – отрезала она, хотя ее губы дрожали. Обойдя его по широкой дуге, почти прижавшись спиной к каменной стене дома, Эмилия торопливо зашагала прочь, то и дело оглядываясь через плечо, словно спасаясь от чудовища.

Эдуард не стал ее преследовать. Он стоял посреди переулка, сжимая кулаки так, что побелели костяшки, и смотрел ей вслед.

Его отвергли. Простая девчонка предпочла жалкого клерка самому могущественному человеку империи.

Внутри императора закипало незнакомое, яростное пламя. Он не привык отступать.

---

Поздней ночью в кабинете наместника горели только две свечи. Комната тонула в густых тенях, за огромным стрельчатым окном дул сухой южный ветер — предвестник грядущих заморозков.

За массивным столом из темного дуба сидел советник и правая рука императора — Витерио. Мужчина с тонким, умным лицом патриция и цепким взглядом серых глаз неспешно листал отчеты казначейства, изредка поглядывая на своего господина.

Эдуард стоял у окна, скрестив руки на груди. Он уже снял бродяжническое тряпье и вновь был облачен в безупречный черный мундир с серебряным шитьем. Лицо императора казалось застывшей маской из мрамора, но Витерио слишком хорошо знал своего повелителя, чтобы не заметить бури, бушевавшей под этой ледяной коркой.

– Вы вернулись с рынка в скверном расположении духа, мой император, – мягко нарушил тишину Витерио, аккуратно закрывая гроссбух. – И без свиты. Если бы губернатор узнал, что вы гуляли по трущобам в одиночестве, его хватил бы удар.

– Губернатор — старый дурак, – холодно отозвался Эдуард, не оборачиваясь. – Как и большинство людей в этой провинции.

Советник тихо усмехнулся:

– Разведка доложила, что вы интересовались одной юной особой. Эмилия Нотт. Светловолосая жена младшего счетовода провинциального суда. Неужели слухи не лгут, и неприступное сердце сына войны наконец дрогнуло?

Эдуард медленно повернул голову. Его взгляд заставил бы любого другого замолчать навеки, но Витерио привык ходить по краю лезвия.

– Она боится меня, – глухо произнес император. – И она отказывается даже говорить со мной. Из-за него.

– Из-за мужа? – брови советника иронично приподнялись. – Из-за этого чернильного червя? Мой государь, вы шутите. Вы разрушили королевство Ост-Вейл за четыре недели. Вы заставили северных варваров целовать ваши сапоги. И теперь вы стоите здесь, мрачнее тучи, потому что какая-то провинциальная мещанка беспокоится о приличиях перед ничтожеством?

Эдуард подошел к столу и уперся в него тяжелыми ладонями, нависая над советником. В полумраке шрамы на его шее казались серебряными змеями.

– Она не хочет предавать свой брак, Витерио. В ней есть то, чего я не видел ни в одной женщине столицы. Ни капли фальши. Ни капли корысти. Она чиста. И она будет моей.

Витерио неторопливо поправил манжеты своей сорочки, в его глазах блеснул холодный, расчетливый огонек.

– Если проблема кроется исключительно в ее верности данному обету… решение лежит на поверхности, – негромко произнес он.

– Говори, – приказал Эдуард.

Советник слегка развел руками:

– Сделать ее вдовой, да и все дела.

Тишина повисла в кабинете, тяжелая и зловещая. Эдуард не моргнул. Он лишь чуть сузил глаза, впитывая сказанное.

– Джулиан Нотт, – продолжил Витерио спокойным, деловым тоном, – погряз в карточных долгах. У него скверный характер, он часто выпивает в опасных кварталах у доков. В таких местах по ночам случаются трагедии. Неудачная драка. Ограбление. Случайный удар ножом в печень от беглого каторжника. Тело сбросят в канал, и к утру его унесет течением. Обычное дело для портового города.

Эдуард молчал, слушая мерный шелест ветра за окном. Внутри него боролись два начала: странное, трепетное благоговение перед невинностью Эмилии и его истинная суть — хищная, безжалостная природа дьявола, привыкшего брать то, что он пожелает.

– А если она узнает? – глухо спросил император.

– От кого? – тонко улыбнулся советник. – Для всего мира и для нее самой это будет печальная, но банальная случайность. Бедная сиротка останется одна на пороге великого холода. Без гроша за душой, с долгами погибшего мужа, в холодном доме. И тут появитесь вы. Благородный покровитель. Защитник. Вы согреете ее в самый лютый мороз, осыплете золотом и заботой, которой она никогда не видела. Она сама упадет в ваши объятия, Эдуард. Со временем.

Император медленно выпрямился во весь свой гигантский рост. Тьма за окном сгущалась, предвещая скорый конец благодатного тепла. Через несколько недель начнется ледяной ад, сковывающий империю на целый месяц. Но для одного человека в этом городе смертельный холод должен был наступить гораздо раньше.

Эдуард подошел к графину с вином, налил полный кубок темно-рубиновой жидкости и сделал медленный глоток. Вкус показался ему удивительно терпким и сладким — вкусом скорой неизбежной победы.

– Джулиан Нотт не должен дожить до конца этой недели, – тихо, без тени сомнения произнес император. – Сделай все чисто.

– Будет исполнено, мой повелитель, – Витерио склонил голову в изящном поклоне.

Эдуард снова повернулся к окну, глядя на темные крыши спящего города, среди которых покоилась его златовласая погибель.

Он был дитем войны, и если для того, чтобы сорвать этот цветок, требовалось пролить немного крови — он не станет колебаться. Скоро она будет принадлежать ему. Навсегда.