Изменения

За круглым столом в зале заседаний Уральского федерального округа стояла духота, от которой пересыхало в горле. В воздухе перемешались запахи казенных бумаг, дешевого растворимого кофе и чужих феромонов. Но для Константина Уралова все запахи заглушал один-единственный — тяжелый, горький, отдающий гарью и влажным чугуном аромат Юры Татищева, сидевшего ровно напротив.

Костя ерзал в кресле, стараясь дышать через раз. Просторный, вязаный свитер темного цвета, надетый поверх свободной рубашки, уже не спасал. Плотный, идеально круглый живот, натянувший кожу на седьмом месяце, предательски упирался в край полированной столешницы. Стоило шевельнуться, как внутри сладко и тягуче ныло: гладкая силиконовая пробка, заботливо вогнанная Юрой перед самым выходом из номера, не давала вытечь ни капле утренней порции семени. Костя чувствовал себя переполненным, тяжелым, до краев напичканным чужой альфьей силой.

Триста лет он прожил бетой. Триста лет считал себя неуязвимым, непоколебимым хребтом Урала, столицей опорного края державы. И двести из них он молча, до судорог в кулаках любил Юрку. Того самого Юрку, который плевался при одном упоминании однополой связи, демонстративно морщился, если разговор заходил о столичных вольностях, и строил из себя консервативного, наглухо закрытого гетеросексуала. «Педорня», — цедил Татищев сквозь зубы, закуривая дешевую сигарету. А Костя терпел. Костя мечтал о семье, о детях, но мысль о том, чтобы лечь под кого-то другого, вызывала у него почти физическую тошноту. Ему нужен был только этот неотесанный, вечно хмурый челябинский черт.

Все рухнуло полгода назад после одной дикой, кровавой ссоры, закончившейся переломанной мебелью и сорванным замком на биологии. Сдавленная веками природа взорвалась: Костя вдруг забился в запоздалой, мучительной первой течке, сменив вторичный пол прямо под тяжелыми кулаками Татищева. И альфа внутри Юры сорвался с цепи.

– Кость, ты живой вообще?

Голос Ильи, воплощения Кургана, раздался слишком громко в затянувшейся паузе между отчетами по промышленности. Костя вздрогнул, инстинктивно втянув плечи.

– Живой, – хрипло отозвался он, стараясь не опускать янтарные глаза.

– Да на тебе лица нет, – добродушно хмыкнул Илья, перебирая распечатки графиков. – И раздобрел ты как-то за зиму, братец. Щеки наел, пиджак вон даже не застегиваешь, свитер натянул, как дед. Ты чего, на углеводную диету сел? Живот вон как выкатил, скоро в двери боком входить начнешь. Город бесов, блин, а пузо отрастил, как заправский купец.

Повисла мертвая тишина. Тюмень что-то тихо черкнул в блокноте, Ханты-Мансийск даже не поднял головы, но Костя почувствовал, как к горлу подкатила горячая, удушливая волна стыда. Живот под столом вдруг толкнулся — резко, требовательно, заставляя омежье нутро сжаться вокруг распирающей пробки. Костя судорожно выдохнул, вцепившись пальцами в ткань брюк на коленях.

– Илья, – раздался глухой, предупреждающий рык с противоположного конца стола.

Юра Татищев даже не шелохнулся, но воздух в кабинете мгновенно потяжелел тоннами чугуна. Черные, непроницаемые глаза вперились в Кургана с такой неприкрытой, бешеной злобой, что тот невольно вжал голову в плечи. Татищев положил широкие ладони на стол, и Костя заметил, как побелели костяшки его пальцев.

– Ты в свои бумаги смотри, – отчеканил Юра, и в его голосе явственно прорезался альфий альянсовый приказ, от которого у слабых перехватывало дыхание. – Или у тебя в Кургане с урожаем все так заебись, что появилось время чужие талии замерять?

– Да я ж пошутил, Юр, ты чего вскинулся?.. – стушевался Илья, нервно сглатывая.

– Шутить в цирке будешь. А здесь сиди и слушай повестку. Еще одно слово не по регламенту — я тебе этот отчет в глотку утрамбуют.

Костя закусил губу до боли. Внизу живота сладко потянуло, бедра непроизвольно сжались. Юрин запах — собственнический, густой, удушающий — накрыл его с головой. «Господи, – подумал Костя, закрывая глаза, – какой же я жалкий». Беременность превратила его в похотливое, вечно текущее чудовище. Ему не хватало воздуха без Юры, ему физически требовалось, чтобы Татищев трогал его, заполнял, брал грубо и долго, до потери пульса. Зависимость въелась в кровь, в каждую клетку перестроенного омежьего тела.

Остаток совещания прошел как в тумане. Костя едва слышал цифры ввода жилья и показатели дорожного ремонта. Ребенок внутри ворочался, давил на мочевой пузырь, а сперма, подогретая жаром собственного тела, казалось, вот-вот вытолкнет пробку наружу прямо при коллегах.

Как только председатель объявил перерыв, Уралов поднялся первым. Движение вышло неловким, тяжелым — скрывать округлившийся мяч под свитером становилось невозможной пыткой. Он почти выбежал в пустой коридор, направляясь к выделенным им на время съезда апартаментам, но тяжелые шаги за спиной настигли его у самой двери.

Юра втолкнул его внутрь номера, захлопнул дубовую дверь и провернул ключ в замке дважды.

Щелчок механизма прозвучал как выстрел.

– Юр... – начал было Костя, оборачиваясь, но договорить не успел.

Татищев сгреб его в охапку, впечатывая широкой спиной в закрытую дверь. Черные глаза альфы горели темным, первобытным огнем. Ни следа от прежней напускной брезгливости, ни намека на того парня, который когда-то кричал, что мужики не должны держаться за руки. Сейчас перед Костей стоял матерый, одуревший от собственного семени хищник.

– Раздобрел, значит? – прохрипел Юра прямо в бледные, приоткрытые губы Кости, вжимаясь тяжелым пахом в его бедро. – Наел он, сука. Не видит, ослеп курганский дурак, чьим семенем ты под завязку набит.

– Юра, пусти, тяжело... – слабо простонал Костя, хотя сам уже судорожно цеплялся пальцами за плечи Татищева, втягивая носом его едкий запах.

– Тяжело ему, – оскалился челябинец.

Он без церемоний задрал широкий свитер Кости к самой груди. На свет показался огромный, туго натянутый живот, блестящий бледной кожей с едва заметными синеватыми венками. Он был безупречно круглым, твердым, как арбуз, и выглядел на высоком, широкоплечем екатеринбуржце невероятно порочно.

Татищев опустился на колени прямо перед ним. Его широкие, загрубевшие на заводах ладони легли на бока Кости, с силой оглаживая крутые бока, сминая податливую плоть. Ребенок под ладонью отца тут же толкнулся в ответ — отчетливо, сильно, выпячивая бугорок сквозь брюшную стенку.

– Мой, – глухо выдохнул Юра, прижимаясь горячим лбом к самому пупку. – Мой пацан там растет. И ты мой, Катюша. Весь, до капли.

Костя закинул голову назад, ударяясь затылком о дверное полотно. Пальцы запутались в жестких черных волосах Татищева.

– Достань... Юр, пожалуйста, вытащи ее, я больше не могу, там все горит... – взмолился Костя, и в голосе его прорезались слезы неприкрытого омежьего вожделения.

– Горит? – Юра поднял на него темный, торжествующий взгляд. – Терпи. Ты же у нас гордый, столица Урала. Чо ты на собрании потек, а? Я за версту чуял, как из тебя смазка хлещет. Весь стол провонял твоей течкой.

– Ты сам... ты сам ее туда загнал утром! – всхлипнул Костя, когда сильные пальцы альфы рывком расстегнули его ремень и стянули брюки вместе с бельем до колен.

– Загнал, чтобы ты помнил, чей ты, пока эти выродки на тебя пялятся, – прорычал Юра.

Он не стал церемониться. Захватив широкое основание силиконовой пробки, Татищев с влажным, чавкающим звуком выдернул ее наружу. Костя вскрикнул, закусив запястье: вслед за пробкой из перерастянутого, пылающего нутра хлынул мутный, белесый поток скопившегося семени, пачкая бедра и капая на дорогой ковер. Облегчение смешалось с диким, спазматическим голодом.

Лишившись опоры, Костя едва не осел на пол, но Юра подхватил его под бедра, легко поднимая и бросая на край широкой кровати.

– Смотри на себя, – приказал Татищев, стягивая с себя джинсы.

Его член стоял колом — толстый, побагровевший, со сочащейся смазкой головкой. Костя смотрел на него затуманенными, янтарными глазами, раздвигая длинные ноги так широко, как только позволял выпирающий живот. Стыд окончательно сгорел. Осталась только животная, бесконечная жажда быть использованным этим альфой снова и снова.

– Юрочка... пожалуйста, войди. Трахни меня, потрахай свою Катюшу, ну же...

Татищев не заставил просить дважды. Он навалился сверху, придерживая тяжелый живот Кости снизу широкой ладонью, чтобы не раздавить своим весом, и одним мощным, сокрушительным толчком вогнал свой член до самого основания.

Костя закричал — сладко, надсадно, выгибаясь в пояснице. Разработанные, привыкшие к ежедневной грубости стенки сжались вокруг знакомой плоти мертвой хваткой. Внутри все пульсировало, обжигало, семя текло по бедрам, служа естественной смазкой для нового акта.

– Сука, узкий какой... как в первый раз, блять, – зарычал Юра в самое ухо Кости, сбиваясь на рваный темп.

Он двигался тяжело, глубоко, безжалостно. Кровать жалобно скрипела под весом двух рослых воплощений. Каждый толчок отдавался в Костином теле тупой, ошеломляющей волной удовольствия; живот подрагивал от ритмичных ударов таза об ягодицы, а малыш внутри, потревоженный этой бешеной качкой, шевелился, добавляя ощущению полноты какую-то запредельную, сводящую с ума глубину.

– Еще... глубже, Юра, дай мне еще, – бредил Костя, обнимая широкую спину любовника, царапая коротко остриженными ногтями смуглую кожу. – Залей меня... всего залей...

– Залью, – хрипел Татищев, впиваясь зубами в изгиб шеи, прямо туда, где наливалась багрянцем метка истинности. – Насквозь промочу. Никому тебя не отдам, слышишь? Ни одной бляди. Ты только мой омега.

Юра приподнял его, заставляя перевернуться на бок. В этой позе вход стал еще глубже, почти до боли. Татищев держал Костю за бедро, вбиваясь размеренно и страшно, наблюдая, как на округлившемся животе от каждого толчка перекатываются мышцы. Костя стонал без умолку, пуская слюну на подушку, его собственный ненатянутый орган изливался прямо на простыни от одной лишь стимуляции простаты. Гормоны били по мозгам, выжигая остатки рассудка, превращая векового градоначальника в безвольную самку, ждущую семени своего самца.

Когда узел у основания Юриного члена начал раздуваться, заполняя вход до треска, Костя забился в оргазме, всхлипывая и сжимая пальцы на простынях.

– Юра! Юра-а-а!..

Татищев с глухим рычанием вдавил себя до упора. Узел заблокировал выход, запирая их обоих в мучительной, неразрывной связке. Горячая струя семени ударила глубоко внутрь, прямо к шейке матки, омывая заново все нутро омеги. Костя мелко вздрагивал, чувствуя, как пульсирует чужое естество, как тяжелеет низ живота, как альфа буквально накачивает его новой жизнью, подтверждая свои права.

Прошло не меньше двадцати минут, прежде чем сцепка отпустила их.

Они лежали в полутьме развороченной постели. Воздух в комнате был спертым, пахнущим сексом, потом и мускусом. Костя лежал на спине, тяжело дыша, и смотрел в потолок. Его живот блестел от капель пота, а из растянутого входа медленно сочились излишки белесой жидкости.

Юра лежал рядом, подперев голову рукой, и лениво курил прямо в комнате, стряхивая пепел в стоящую на тумбочке хрустальную пепельницу. Его черные глаза больше не были бешеными — в них плескалось сытое, безграничное спокойствие хозяина.

– Болит? – негромко спросил Татищев, протянув руку и накрыв ладонью вздымающийся холм живота.

Костя повернул к нему голову. Блондинистые пряди слиплись от пота, янтарные глаза блестели от пережитой эйфории.

– Ноет, – честно признался он, слабо улыбнувшись. – Ты зверь, Юр. Нас же в зале ждут через час. Вторая часть заседания.

– Нахуй заседание, – спокойно отрезал Татищев, выпустив струйку сизого дыма в потолок. – Позвоню полпреду, скажу, тебе плохо стало. Давление скакнуло. Никуда ты отсюда не пойдешь.

Костя прикрыл глаза, чувствуя, как теплая рука альфы медленно и бережно поглаживает его живот, успокаивая растревоженного внутри малыша.

Двести лет. Двести чертовых лет он прятал свои чувства, боясь наткнуться на отвращение и презрение. Он помнил, как Юра когда-то плевался в сторону любого проявления нежности, как бил морды тем, кто хоть словом намекал на неправильность их дружбы.

А теперь этот самый Юра Татищев лежал на измятых простынях, вытирал салфеткой потекшую сперму с бедер своего беременного друга и ревниво скалился на любого, кто смел просто посмотреть в его сторону.

– Юр, – тихо позвал Костя.

– Чего тебе, Катюш?

– А ты ведь больше не гомофоб, да?

Татищев замер с сигаретой у губ. Черная бровь медленно поползла вверх. Он затушил окурок, повернулся всем корпусом к Косте, нависая над ним, и грубовато, но с неожиданной нежностью ущипнул его за раскрасневшуюся щеку.

– Я по-прежнему пидоров терпеть не могу, – хрипло усмехнулся челябинец, наклоняясь и оставляя влажный поцелуй прямо на верхушке круглого живота. – А тебя я люблю. И пацана нашего люблю. Усек, бесовский город?

Костя тихо рассмеялся, положив свои ладони поверх Юриных. Ребенок внутри снова шевельнулся, устраиваясь поудобнее в тепле родительских рук.

– Усек, – выдохнул Костя. – Только вечером... повтори. Еще раз.

– Сколько захочешь, дурак, – хмыкнул Юра, притягивая его к себе в кольцо тяжелых, надежных рук. – Теперь — сколько захочешь.