Fh

Особняк Зена Шигараки всегда пах антисептиком, дорогим воском и едва уловимым, сладковатым духом разложения. В этом доме не повышали голос. Здесь ступали бесшумно по коврам цвета запекшейся крови, а в подвальных лабораториях тишину нарушал лишь мерный гул аппаратов жизнеобеспечения.

Шота ненавидел рояль, но его пальцы, тонкие и изрезанные мелкими шрамами от учебных скальпелей, послушно опускались на клавиши из слоновой кости. Шопен. Ноктюрн.

В углу гостиной, в глубоком кожаном кресле, сидел отец. Человек, чье настоящее имя в криминальном мире Токио не решались произносить даже перед лицом неминуемой казни. Все за одного. Кошмар якудза, архитектор синдикатов, ученый, превративший насилие в филигранную науку.

Рядом с креслом на ковре сидел младший брат — Тенко. Мальчишка с белыми, сухими волосами и покрасневшими от аллергии глазами, который методично отрывал лапки фарфоровой бабочке, пока отец рассеянно гладил его по голове, как дрессированного щенка бойцовской породы. Зен лепил из Тенко палача, лишенного эмпатии чудовища, способного сломать шею человеку без единой мысли.

С Шотой всё было иначе. Шота был для отца оранжерейным растением. Редкой, утонченной орхидеей.

– Прекрасно, Шота, – мягко произнес Шигараки-старший, когда стих последний аккорд. Бархатный, глубокий голос заставил позвоночник юноши задеревенеть. – У тебя чуткие руки. Хирург должен обладать идеальным ритмом. Идеальным послушанием. Ты ведь помнишь, кому принадлежит это сердце?

– Помню, отец, – тихо, без единой лишней эмоции отозвался Айзава, опустив взгляд в пол.

Никакого протеста. Никакого взгляда в упор. В этом доме выживали только те, кто умел быть идеальной вещью.

---

В академии пахло дешевым кофе из автомата, пылью аудиторий и мокрым асфальтом после дождя. Здесь Шота дышал. Пусть через силу, пусть свинцовая усталость тянула плечи к полу, а под глазами залегли темные тени, но здесь он не слышал запаха лабораторий отца.

– Эй, мумия! Ты меня вообще слушаешь или уже мысленно препарируешь чей-то труп?

Хизаши Ямада с размаху опустился на деревянную скамью в университетском дворике, едва не расплескав свой энергетик. Его золотистые волосы торчали во все стороны, а яркая куртка слепила глаза, но Шота за годы дружбы научился фильтровать этот визуальный и звуковой шум. Ямада был будущей звездой радиоэфира, громким и неугомонным, но за дурашливым фасадом скрывал чертовски цепкий мозг.

– Я пытаюсь повторить топографическую анатомию шеи, – сухо ответил Айзава, не отрывая взгляда от тяжелого атласа. – И ты мешаешь мне сосредоточиться.

– Да к черту шею на пять минут! – Хизаши наклонился ближе, и его лицо на миг стало непривычно виноватым. – Короче... Шота. Слушай, я слегка влип. Точнее, не совсем влип, но мне нужна твоя помощь. Жизненно.

– Нет.

– Ты даже не дослушал!

– Если ты начинаешь со слова «влип», это всегда влечет за собой идиотизм, нарушающий либо логику, либо общественный порядок.

– Это просто спор! – зашипел Ямада, нервно оглядываясь на стайку третьекурсниц, щебетавших у фонтана. – Парни с факультета медиа заявили, что ты – бесчувственный сухарь, робот в шарфе, который не способен ни на какие эмоции. И что ты в жизни не подойдешь к кому-то вроде Ширакумо. Я поставил на кон свою аппаратуру, Шота! Месячную зарплату на радиостанции! Я сказал, что ты не просто подойдешь, ты признаешься ему и сможешь встречаться с ним хоть год!

Айзава медленно закрыл атлас. Звук захлопнувшейся книги прозвучал как выстрел.

– Ты поспорил на меня. С чужими людьми. На то, что я признаюсь Оборо Ширакумо.

– Ну прости! – взмолился Хизаши, картинно сложив руки перед грудью. – Они вывели меня из себя! И вообще, Ширакумо же святой! Все его обожают! Он староста бухгалтерского факультета, улыбается двадцать четыре на семь, помогает котятам и бабушкам. Он же просто откажет тебе вежливо, посмеется, и дело с концом! Я покажу ребятам видео, скажу, что попытка была, и выиграю спор. Ну пожалуйста!

Шота потер переносицу. Логика подсказывала послать Ямаду к черту, но этот шумный идиот был единственным человеком за пределами дома Шигараки, который искренне приносил ему теплые онигири, когда Айзава падал в голодные обмороки во время сессии.

– Дай мне листок, – глухо уронил Шота.

– Что?! Ты серьезно?!

– Дай листок, пока я не передумал препарировать тебя живьем.

Записка вышла до абсурда сухой. Несколько строк черным маркером на клочке бумаги в клетку: «Ты мне нравишься. Давай встречаться. Если нет — выброси и забудь, что я подходил».

Оборо Ширакумо стоял в холле главного корпуса в окружении однокурсников. Его голубые волосы слегка растрепались, белоснежная улыбка сияла, а пиджак висел на плече. Он смеялся какой-то шутке профессора, выглядя воплощением открытости, света и невинности.

Ни одна живая душа в этом здании не знала, что ровно год назад этот самый «светлый мальчик» лично забил железной арматурой предыдущего главу преступного клана Минато, залил тело бетоном и сбросил в Токийский залив. Никто не знал, что под накрахмаленной рубашкой студента-бухгалтера скрывались следы от ножевых ранений, а его счета ломились от отмытых наркотических денег синдиката, которым он теперь правил железной рукой.

Шота подошел к нему без стука сердца, без румянца, с привычным взглядом человека, не спавшего сорок восемь часов. Он молча протянул сложенный вчетверо листок.

Ширакумо осекся на полуслове, моргнул и уставился на подошедшего студента-медика.

– Это что? – с мягким смешком спросил Оборо.

– Записка, – невозмутимо ответил Айзава. – Можешь сразу выкинуть в урну. Сделай вид, что я вообще к тебе не подходил.

Оборо развернул бумажку. Пробежал глазами короткие строчки. Его лазурные глаза, обычно лучащиеся детским восторгом, на долю секунды сузились, превратившись в два ледяных омута, оценивающих потенциальную угрозу или редкую добычу. В этом темноволосом, нелюдимом парне чувствовался странный холод — не студенческая застенчивость, а привычка к насилию, глубоко спрятанная под слоем апатии.

Улыбка Ширакумо вернулась на лицо — широкая, солнечная, идеальная.

– Почему же выкинуть? – звонко, на весь холл произнес Оборо, сделав шаг вперед и перехватив пальцы Айзавы. – Я с радостью, Шота. Во сколько сегодня освобождаешься?

За спиной Айзавы раздался глухой стук — это Хизаши уронил банку с энергетиком на мраморный пол.

---

Первые месяцы казались странным, ирреальным сном.

Оборо оказался безупречным партнером. Настолько безупречным, что это граничило с патологией. Он водил Шоту в тихие парки, подальше от шумных студенческих компаний, покупал ему горький черный кофе без сахара именно той температуры, которую Айзава любил, и никогда не лез с излишней навязчивостью.

Постепенно их встречи переместились в квартиру Ширакумо — роскошный пентхаус на верхнем этаже высотки, куда обычному студенту не заработать и за три жизни. Официальная версия гласила, что это наследство богатых родителей. Шота не задавал вопросов. Логика подсказывала не лезть в чужие шкафы, когда у самого в подвале хранились скелеты целого криминального синдиката.

Субботний вечер пах дождем за панорамными окнами и тлеющим табаком.

Шота сидел на мягком ковре, прислонившись спиной к дивану, обложившись толстыми справочниками по общей хирургии и фармакологии. Оборо лежал рядом, устроив голову на худых коленях Айзавы, повернувшись к нему спиной. Его рубашка была сброшена.

Шота не читал. Его пальцы, привыкшие к инструментам, медленно, задумчиво чертили круги по обнаженной коже Ширакумо.

Вся спина Оборо была покрыта масштабной, пугающей татуировкой в традиционном стиле: грозовые облака, сквозь которые прорывался оскаленный они, держащий в когтях сломанный меч. Чернила сплетались с тонкими белесыми шрамами от пуль и лезвий. Это было тело бойца, убийцы, хищника. И этот хищник сейчас тихо посапывал, подставляя шею под прикосновения Айзавы, точно сытый дворовый кот.

– Твои руки холодные, – не открывая глаз, сонно пробормотал Оборо. Его голос без свидетелей звучал ниже, глубже, с хриплыми нотками абсолютной власти. – Опять всю ночь не спал?

– Практика в морге, – ровно отозвался Шота, продолжая обводить пальцем контур демонического рога на чужой лопатке. – Затем дежурство.

– Бросил бы ты это, – Ширакумо лениво повернулся, уткнувшись носом в живот Айзавы и обхватив его за талию сильными руками. Руками, которые вчера ночью сломали пальцы несговорчивому поставщику синтетических наркотиков. – Я могу обеспечить нас обоих до конца дней. Тебе не нужно резать гниющих бродяг за копейки.

– Я учусь спасать живых, а не резать бродяг. И мне не нужны твои деньги.

– Знаю, – мягко усмехнулся Оборо, приоткрывая один глаз. В его взгляде мелькнула опасная, темная нежность. – Но мне нравится мысль, что ты зависишь только от меня.

Шота промолчал. Мысль о зависимости вызывала у него лишь глухой, горький смешок. Если бы Ширакумо только знал, чей поводок на самом деле затянут на его шее, этот «грозный босс» бежал бы из страны без оглядки.

---

Слухи в академии расползались медленно, но верно, подобно ядовитому газу по вентиляции.

Все началось с тихого шепотка на кафедре экономики: «Вы видели, на какой машине Ширакумо подвозит этого замухрышку с медицины?», продолжилось сплетнями в курилке за библиотекой: «Айзава из него веревки вьет. Нищий студент нацелился на состояние золотого мальчика».

К середине четвертого месяца отношений слух оформился в твердую, непоколебимую уверенность большинства: Шота Айзава — расчетливая, бессердечная пиявка, присосавшаяся к добродушному, наивному Оборо ради его миллионов.

Шота узнал об этом в столовой.

Он стоял с пластиковым подносом, на котором сиротливо лежала пачка молока и сухой сэндвич, когда двое парней со старшего курса открыто загородили ему проход к столикам.

– Эй, Айзава, – с неприкрытой брезгливостью бросил один из них, широкоплечий парень в бейсболке. – Совесть не жмет? Ширакумо оплачивает твои счета, а ты даже не соизволишь улыбнуться ему при людях? Сколько ты уже с него стряс на свои медицинские книжки, а?

В зале повисла неловкая тишина. Студенты за соседними столиками затихли, вытягивая шеи. Где-то в углу подскочил взбешенный Хизаши, готовый броситься с кулаками, но Шота лишь медленно поднял тяжелый, немигающий взгляд на говорившего.

Внутри не шевельнулось ничего, кроме глубокой, ледяной иронии.

Ради денег.

Они всерьез думали, что ему нужны деньги Ширакумо.

Шота вспомнил закрытые швейцарские счета, открытые на его имя Зеном Шигараки в день его шестнадцатилетия. Счета, на которых оседали проценты от контрабанды оружия, заказных убийств и нелегальных химических лабораторий трех префектур. Суммы, на которые можно было купить эту гребаную академию целиком вместе с профессорским составом, снести ее бульдозерами и построить на этом месте частный крематорий.

Ему было тошно от этих денег. Каждая иена, лежащая в его электронном кошельке, воняла порохом и кровью тех, кого растерзал его приемный отец.

– Твоя логика ущербна, – равнодушно, с хирургической точностью произнес Шота. Его тихий голос разнесся по притихшей столовой. – Прежде чем делать выводы о чужих финансовых мотивах, тебе стоило бы закрыть академическую задолженность по биохимии. Иначе в следующем семестре твоей семье придется потратить круглую сумму на взятку деканату, чтобы тебя не вышвырнули на улицу.

Парень покраснел, сжав кулаки:

– Ах ты, высокомерный ублюдок!..

Договорить он не успел.

Тяжелая рука в безупречно отутюженном сером рукаве легла старшекурснику на плечо. Пальцы сжались с такой силой, что ткань пиджака затрещала, а парень тихо ойкнул, мгновенно оседая вниз от пронзительной боли в ключице.

– Кажется, здесь возникло недопонимание? – раздался за его спиной звонкий, радостный голос.

Оборо Ширакумо стоял прямо за спиной зачинщика, лучезарно улыбаясь на тридцать два зуба. Его глаза щурились от мнимого дружелюбия, но пальцы продолжали медленно, методично дробить плечевой сустав студента.

– Ши-Ширакумо... – прохрипел парень, побелев как полотно. – Мы просто...

– Вы просто ошиблись столиком, правда? – Оборо наклонился к его уху, и только Шота, стоявший в полуметре, увидел, как на мгновение оскалились зубы старосты, превращая лицо милого юноши в маску хладнокровного мясника. – Если я еще раз услышу, как кто-то распускает слухи о моем парне... вам придется научиться жить без языка. Свободны.

Ширакумо разжал пальцы. Старшекурсник, задыхаясь от пережитого ужаса, попятился назад и бросился прочь из столовой, увлекая за собой онемевшего приятеля.

Улыбка Оборо мгновенно смягчилась. Он повернулся к Шоте, не обращая внимания на сотни испуганных глаз вокруг, и забрал из его рук пластиковый поднос.

– Пойдем отсюда, Шота, – нежно произнес он, переплетая свои пальцы с его тонкой ладонью. – В столовой сегодня отвратительный кофе. Я заказал нам столик в том французском ресторане у набережной.

– Мне нужно на лекцию по фармакологии, – бесстрастно напомнил Айзава, позволяя увести себя к выходу.

– К черту фармакологию на один вечер.

Оборо вел его по коридору, сжимая руку чуть крепче, чем требовалось. В его кармане глухо завибрировал зашифрованный телефон — пришло сообщение о поставке партии чистого сырья из Иокогамы и подтверждение того, что предатель из южного района успешно устранен. Оборо не стал смотреть на экран.

Он смотрел на Шоту. На его бледную шею, на спутанные черные волосы, на абсолютно невозмутимое лицо.

Ширакумо искренне верил, что этот хрупкий студент-медик — его личный островок покоя, хрустальная статуэтка, которую нужно защитить от жестокого мира крови и криминала, в котором он сам жил каждый день. Он поклялся себе, что Шота никогда не узнает о грязи, насилии и смертях, стоящих за его спиной.

А Шота шел рядом и думал о том, что сегодня вечером ему снова придется играть на рояле для чудовища, правящего половиной преступного мира Японии, слушать пустой смех Тенко и прятать в кармане пачку ампул с медицинским морфием, чтобы заглушить непроходящую бессонницу.

Два монстра шли рука об руку по весеннему университетскому парку, и каждый из них наивно считал другого невинной жертвой.