Fh

В особняке Зэна Шигараки всегда пахло дорогим сандаловым деревом, сухими лекарственными травами и едва уловимой, въевшейся в ковры гарью.

Шота ненавидел этот запах, но держал спину идеально прямо, пока смычок скользил по струнам виолончели. Глубокий, меланхоличный звук наполнял просторный кабинет с тяжелыми портьерами. Напротив, в глубоком кожаном кресле, сидел отец — человек, чьё имя в криминальном мире шептали с суеверным ужасом. «Все за одного». Человек, перекроивший под себя синдикаты трех префектур.

В углу комнаты десятилетний Тенко с остервенением сдирал кожу на шее, собирая сложный конструктор, пока Зэн с ленивой улыбкой наблюдал за старшим приёмным сыном.

– Превосходно, Шота, – тихо произнес Зэн, когда последняя нота растаяла в воздухе. Он поднялся, подошел ближе и опустил тяжелую, теплую ладонь на темную макушку юноши, ласково перебирая растрепанные пряди. – Чисто. Послушно. Без фальши. Ты мой самый редкий цветок. Тебе нельзя пачкать руки тем, чем занимаюсь я или к чему я готовлю Тенко. Хирургия — благородное дело. Ты будешь спасать жизни, пока я буду решать, кому их лишиться.

Шота лишь опустил веки. Темные круги под его глазами казались нарисованными углем.

– Да, отец.

Он никогда не перечил. Бунт против Зэна означал бы смерть или клетку куда более тесную, чем эта. Чтобы сохранить право дышать, Шота научился быть безупречной вещью: тихим, не задающим вопросов, играющим на струнах и препарирующим трупы на медицинском факультете с холодным, почти пугающим мастерством.

Университет был единственным местом, где цепи слегка ослабевали, пусть даже за его спиной всегда маячила незаметная охрана.

– Шота, клянусь, если ты не сделаешь этого, они с меня шкуру спустят! – Хизаши Ямада влетел в тихий закуток студенческой библиотеки подобно тайфуну в желтых солнечных очках и расстегнутой куртке.

– Говори тише, – не отрываясь от толстого атласа оперативной хирургии, бросил Айзава. Его голос звучал монотонно, глухо от недосыпа и литров выпитого дешевого эспрессо. – И я уже сказал «нет». Твои споры — это твои проблемы, Хизаши.

Ямада плюхнулся на соседний стул, оперся локтями о стол и умоляюще сложил руки:

– Ты не понимаешь! Эти индюки с третьего курса управления заявили, что ты замороженный кусок льда, который не способен даже взглянуть на человека теплее, чем на труп в анатомичке. А потом разговор зашел про Ширакумо...

Шота медленно перевернул страницу.

– Про кого?

– Оборо Ширакумо! Ты в какой пещере живешь? Бухгалтерский учет, второй курс. Звезда кампуса, любимчик ректората, капитан всего, что вообще движется, и просто ходячее солнце. За ним девчонки толпами бегают, парни шеи сворачивают! И эти придурки поставили двести тысяч иен на то, что ты даже на метр к нему подойти постесняешься. А если подойдешь и предложишь встречаться — он тебя пошлет на весь университет. Шота... двести штук! Мне нужна новая звуковая карта для эфиров!

– Меня не волнуют твои эфиры. Это нелогично и бессмысленно.

– Пожалуйста! – прошипел Ямада, хватая друга за край безразмерного черного свитера. За шутовской манерой Хизаши мелькнула искренняя, отчаянная тревога: долг был крупным, а ребята из студсовета имели дурные связи. – Всего одна чертова записка! Ты отдашь её, он откажет, я проиграю только половину за «попытку», а они заткнутся! Ты же мой лучший друг!

Шота тяжело вздохнул, закрывая атлас. Головная боль привычно пульсировала в висках.

– Ты идиот, Хизаши.

– Знаю! Абсолютный!

Айзава достал из кармана ручку, вырвал из блокнота клочок бумаги и быстро, корявым врачебным почерком нацарапал несколько коротких строк: «Ты мне нравишься. Давай встречаться. Если нет — забудь, что я подходил».

Сложив листок вчетверо, Шота поднялся из-за стола, сунул руки в карманы и поплелся к выходу из библиотеки. Ямада семенил следом, нервно прикусывая губу и не веря своему счастью.

Оборо Ширакумо нашелся в центральном холле. Вокруг него, как и всегда, бурлила жизнь: высокие парни из баскетбольной команды громко хохотали над его шутками, первокурсницы смущенно протягивали бенто, а преподаватель экономики о чем-то доверительно шептался с ним у расписания.

Ширакумо выглядел воплощением открытости: растрепанные нежно-голубые волосы, спортивная фигура в идеально выглаженной рубашке, лучезарная, теплая улыбка, от которой у людей безотчетно теплело в груди.

Ни одна живая душа в этом здании не знала, что ровно год назад именно эти широкие ладони с аккуратными ногтями безжалостно сломали шею бывшему главе южного синдиката, а затем методично, палец за пальцем, зачистили всю верхушку клана. Никто не знал, что «солнечный бухгалтер» за закрытыми дверями подвалов лично сжигал заживо должников и конкурентов, не меняя беззаботного выражения лица. Для Ширакумо академия была идеальным алиби и забавной игрой.

Шота подошел к этой шумной толпе с грацией потрепанной уличной кошки. Студенты вокруг Ширакумо начали затихать, недоуменно оглядывая мрачного будущего хирурга.

Оборо повернул голову, и его сапфировые глаза весело сощурились:

– Привет! Ты с меда, верно? Шота Айзава?

Шота молча вынул руку из кармана и ткнул сложенную бумажку в грудь Ширакумо. Тот инстинктивно перехватил её, коснувшись пальцами холодной кожи Айзавы.

– Держи, – глухо произнес Шота, глядя прямо в глаза парню. Ни капли смущения, лишь безграничная усталость. – Прочитаешь потом. Если что — можем сразу забить на то, что я вообще к тебе подходил. Мне всё равно.

Он уже развернулся на пятках, собираясь уйти и забыть об этой глупости навсегда, но сильная хватка неожиданно сомкнулась на его запястье.

Шота замер. Хватка была удивительно жесткой для студента-бухгалтера. Выверенной. Точно по болевой точке, блокируя движение сухожилий. Айзава, знавший анатомию наизусть, мгновенно напрягся.

Оборо развернул записку свободной рукой, пробежал глазами по кривым строчкам и вдруг широко, обезоруживающе улыбнулся.

– Забить? Ну уж нет, Шота-кун, – протянул он звонким, бархатным голосом, от которого у собравшихся вокруг отвисли челюсти. – С чего бы мне отказываться от предложения такого красивого парня? Я согласен.

Хизаши в пяти метрах от них шумно подавился воздухом.

---

Первые недели напоминали странный, сюрреалистичный сон.

Шота ожидал подвоха, насмешки, публичного унижения — чего угодно, продиктованного студенческими играми. Но Ширакумо повел себя иначе. Он окружил Айзаву ненавязчивой, но всепроникающей заботой.

Они гуляли по старым паркам, когда листва только начинала золотиться. Оборо покупал ему горький кофе в маленьких кофейнях, угадывая сорт с первой попытки, водил в тихие, закрытые рестораны, куда обычным студентам вход был заказан из-за заоблачных цен (Ширакумо легко отмахивался: «Отец оставил хорошие инвестиции»).

Шота почти не говорил. Он слушал. Анализировал. Его острый ум подмечал детали, которые ускользали от других: как Оборо мгновенно оценивал входы и выходы в любом помещении, как его взгляд на долю секунды становился мертвенно-стальным, когда рядом проходили подозрительные типы в строгих костюмах, и как идеально он держал осанку.

Но дома у Ширакумо все маски истончались.

Пентхаус Оборо на верхнем этаже высотки поражал минимализмом, дороговизной и полным отсутствием личных фотографий. Там пахло сигарами и дорогим оружейным маслом, хотя на виду ничего компрометирующего не лежало.

Шота сидел на широком мягком диване, поджав под себя ноги. На его коленях лежал тяжелый том по сосудистой хирургии. А на его бедрах, уткнувшись носом в живот сквозь мягкую ткань домашней футболки, мирно спал Оборо.

Ширакумо сбросил рубашку, оставшись в одних тренировочных штанах. Вся его спина — от широких плеч до поясницы — была покрыта сложной, великолепной и страшной татуировкой: грозовые облака, пронзенные когтями восточного дракона, обвивающего череп. Работа мастера традиционной японской мафии. Ни один бухгалтер в мире не носил на теле такие знаки власти и пролитой крови.

Шота опустил ладонь на обнаженную кожу. Его тонкие, чуткие пальцы хирурга медленно, задумчиво обвели контур драконьих когтей на лопатке Оборо. Под подушечками пальцев ощущались старые шрамы от пуль и лезвий.

Ширакумо тихо выдохнул сквозь сон, но не проснулся, лишь теснее прижался к теплу Шоты, обвивая его талию сильной рукой.

Айзава не боялся. В доме Зэна Шигараки он видел монстров пострашнее. Но здесь, в полумраке этой роскошной квартиры, под тихий шелест дождя за панорамным окном, этот смертоносный хищник казался ручным.

Иногда они просто кутались в огромный кашемировый плед перед экраном проектора, смотрели старые черно-белые нуары, и Оборо лениво перебирал волосы Шоты, целуя его в висок, в бледную щеку, в сухие, вечно обветренные губы — сначала осторожно, сдерживая темную, глухую страсть, а затем глубоко, жадно, до нехватки кислорода. В этих прикосновениях сквозила собственническая ярость, которую Шота принимал с холодным спокойствием. Он привык принадлежать тиранам, но этот тиран, по крайней мере, смотрел на него с искренним обожанием.

Идиллия дала трещину не изнутри, а снаружи.

Через месяц после начала их странного романа стены академии наполнились ядовитым шепотом.

Шота шел по коридору третьего корпуса, направляясь на кафедру фармакологии, когда до его слуха донеслись нарочито громкие голоса:

– ...говорю тебе, обычный прилипала. Ты видел, в каких обносках этот Айзава ходит? Вечно в одном свитере, мешки под глазами, взгляд как у побитой собаки.

– И не говори. Оборо-кун такой наивный, со всеми добрый... А этот медик просто нашел себе золотую жилу. Ширакумо за него везде платит, возит на своей тачке. Чистый альфонс. Из грязи да в князи захотел.

– Мерзость. Надеюсь, Ширакумо скоро наиграется и вышвырнет его обратно в помойку.

Шота остановился. Медленно моргнул.

На его лице не дрогнул ни один мускул. Его логический склад ума пытался переварить услышанное, но натыкался на абсурдность ситуации.

Деньги? Они серьезно думают, что он с Оборо ради денег?

В кармане его поношенного рюкзака лежала платиновая карта безлимитного швейцарского счета, открытого на его имя Зэном Шигараки в день его шестнадцатилетия. В подземном гараже закрытого особняка отца пылились три заказных бронированных седана, оформленных на Шоту, а на руке под дешевым пластиковым ремешком старых часов скрывался шрам от инъекции чистейших блокаторов, каждая ампула которых стоила как годовое обучение всего этого университета.

Шота не носил брендовые шмотки только потому, что они были чертовски неудобными для работы с реактивами и трупным материалом.

– Эй, Айзава! – раздался окрик.

Из аудитории вышел высокий второкурсник с факультета менеджмента — один из тех, кто часто крутился возле Оборо, пытаясь выбить себе стажировку. За ним стояли еще трое.

– Ты язык проглотил? Мы же знаем правду. Долго собираешься тянуть с Оборо бабки? Ему просто неловко тебя бросить, потому что ты строишь из себя несчастную сиротку!

Шота медленно повернул голову. Его черные глаза, пустые и тяжелые, уставились на говорившего.

– Твоя дедукция, – тихо, без единой эмоции произнес Шота, – хромает на обе ноги. Если у тебя поврежден лобный отдел коры головного мозга, я могу порекомендовать хорошего специалиста. Хотя в твоем случае трепанация вряд ли поможет.

Парень покраснел, сжимая кулаки:

– Ах ты, нищий ублюдок...

Он сделал шаг вперед, занося руку, чтобы схватить Шоту за воротник, но дотянуться не успел.

Чья-то ладонь легла парню на плечо. Легко. По-дружески.

– Кацу, дружище, – раздался за спиной студента звонкий, смешливый голос, от которого по коридору словно прошел арктический холод. – Ты что-то потерял? Или тебе помочь с расчетом курсовой?

Ширакумо стоял прямо за спинами парней. На его губах сияла привычная белоснежная улыбка, лазурные глаза весело искрились. Но пальцы, сжимавшие плечо студента, побелели от страшной, нечеловеческой силы. Послышался глухой, зловещий хруст сустава.

Парень побледнел, оседая на колени от чудовищной боли, но Ширакумо держал его мертво, не давая упасть и не переставая улыбаться.

– О-Оборо... отпусти, больно... – прохрипел студент, покрываясь холодным потом.

– Больно? Правда? – Ширакумо склонил голову набок, и на секунду сквозь маску веселого студента проглянула бездна — оскал чудовища, правящего криминальным дном города. – А мне показалось, ты слишком громко лаешь на вещи, которые тебе не по зубам. Мой парень стоит больше, чем вся твоя никчемная семейная компания, Кацу. Если я еще раз услышу, как ты открываешь свой грязный рот в его сторону... мы пересчитаем твои кости по анатомическому атласу. Шота как раз поможет, он отличный хирург. Правда, милый?

Ширакумо перевел взгляд на Айзаву. Взгляд мгновенно потеплел, став мягким и ласковым.

Шота лишь тяжело вздохнул, поправляя лямку рюкзака:

– Оборо. Отпусти его. Ты повредишь ему акромиально-ключичное сочленение. Мне потом придется это вправлять, а у меня сегодня коллоквиум по токсикологии.

Ширакумо хмыкнул и разжал пальцы. Парень кулем рухнул на кафель, судорожно хватаясь за плечо и не смея поднять глаз. Его дружки в ужасе жались к стене, не дыша.

Оборо подошел к Шоте, игнорируя оцепеневший коридор, по-хозяйски обнял его за талию и прижал к себе. Наклонившись к самому уху Айзавы, он тихо прошептал, обдавая горячим дыханием:

– Надо же, «ради денег». Знали бы эти идиоты, чей ты сын, они бы прямо здесь захлебнулись собственной мочой.

Шота замер.

Медленно поднял взгляд на улыбающееся лицо Оборо.

Ширакумо знал. С самого начала знал, кто такой Зэн Шигараки. Знал, чья кровь и чье воспитание стоят за этим молчаливым, холодным студентом-медиком.

– Ты... – начал Шота, но Оборо лишь прижал палец к его губам, лукаво подмигнув.

– Дома обсудим, Шота. Я сегодня заказал твою любимую лапшу. И спрятал виолончель. Сегодня ты будешь препарировать меня, договорились?

Шота смотрел в его ясные, безумные, смертельно опасные глаза и впервые за много лет почувствовал, как в груди что-то слабо, но искренне дрогнуло.

– Поехали, – наконец ответил Айзава. – Ты невыносим, Ширакумо.

– Знаю, – радостно отозвался босс мафии, увлекая своего идеального, неприкасаемого мальчика к выходу из кампуса.