Fh

Спекшаяся кровь на вкус напоминала ржавое железо, смешанное с горькой золой.

Шота заперся в крайней кабинке мужского туалета старого корпуса академии Юэй, прижимаясь затылком к холодному кафелю. Пальцы дрожали, когда он срывал пластиковую крышку с герметичного контейнера с рисом. Обычная человеческая еда вызывала у него тошноту, желудок сводило спазмами от одной только мысли о пресном мясе или вареных овощах. Но стоило залить рис густой, бордовой свиной кровью, раздобытой у подпольного мясника на окраине города, как нутро отзывалось голодным, почти звериным урчанием.

Он ел быстро, не чувствуя вкуса риса — только спасительную соленую влагу, которая заглушала тупую пульсацию в висках.

Шота Айзава был ошибкой природы. Полукровкой. Выродком, застрявшим на границе двух миров.

Настоящие вампиры, древние и чистокровные, сгорели бы на утреннем солнце дотла за считанные секунды. Шота же всего лишь мучился от рези в глазах и постоянной мигрени, из-за чего никогда не расставался с темными очками и широким шарфом, скрывающим бледную шею и сухие губы. Настоящим вампирам не нужна была человеческая пища — Шоте приходилось набивать ею желудок, чтобы тело сохраняло вес, но без обильной доли свежей крови эта еда превращалась в яд.

Он пришел в Юэй — элитную академию с жесточайшей военной и боевой подготовкой, где растили лучших телохранителей, разведчиков и спецназовцев страны, — с одной-единственной целью. Стать сильнее. Настолько сильным, чтобы никто в этом проклятом мире не смог вогнать ему осиновый кол под левую лопатку. Больше всего на свете Шота боялся разоблачения. Он знал, что охотники не берут пленных. Полукровок они уничтожали с еще большей жестокостью, считая их грязной пародией на жизнь.

Шота ненавидел людей. Всех без исключения. Они были шумными, пахли потом, страхом и дешевым парфюмом, лезли не в свое дело и нарушали личные границы. Больше всего он любил темноту, тишину и сон по четырнадцать часов в сутки. Он вел себя как бродячий кот — угрюмый, дикий, готовый впиться когтями в протянутую руку.

Вот только месяц назад его загнали в угол. И протянутая рука держала не лакомство, а удавку.

Дверь кабинки тихо скрипнула, когда Шота вытер губы бумажной салфеткой и спрятал пустой контейнер на дно рюкзака. Выйдя к умывальникам, он плеснул в лицо ледяной водой, пытаясь смыть вечную синеву под глазами.

– Опять за старое, Шота-кун?

Голос прозвучал из тени дверного проема. Веселый, чистый, заливистый, словно весенний ручей.

Айзава замер, не поворачивая головы, но в зеркале над раковиной отчетливо отразился высокий парень с копной растрепанных небесно-голубых волос. Оборо Сиракумо. Душа любой компании, любимец преподавателей, парень с широкой, обезоруживающей улыбкой, в которого были влюблены едва ли не все первокурсницы.

И чудовище, хладнокровно сломавшее Шоте жизнь.

– Я занят, Сиракумо, – глухо бросил Айзава, поправляя ворот черной водолазки. – Отойди от двери.

Оборо не сдвинулся с места. Он подошел ближе неслышной, мягкой поступью тренированного хищника. В нос Шоте ударил отчетливый запах — не обычный человеческий мускус, а едва уловимый аромат сушеной вербены, ладана и оружейного масла.

– Ну зачем так грубо? – протянул Оборо, останавливаясь за спиной Айзавы.

В зеркале было видно, как Сиракумо небрежно запустил руку в карман форменных брюк и выудил оттуда тонкую серебряную цепочку с фамильным гербом — перекрещенными клинками и полумесяцем. Клан Сиракумо. Легендарная династия охотников на нечисть, о которой слагали городские легенды и о которой Шота слышал лишь шепотом в темных переулках трущоб. Никто в Юэй не знал, кто такой Оборо на самом деле. Все видели в нем лишь беззаботного здоровяка.

Кроме Шоты, которому Сиракумо месяц назад прижал этот самый серебряный клинок к сонной артерии, застав за трапезой в заброшенном спортзале.

Кожа на шее Айзавы фантомно зачесалась от воспоминания о серебряном ожоге.

– Ты выполнил то, о чем я просил? – тихо спросил Оборо, и в его голосе не осталось ни капли показного дружелюбия. Это был холодный приказ хозяина собаке.

– Твои отчеты по баллистике на столе у куратора, – сдерживая бешенство, процедил Шота. – Экзаменационные билеты для твоего отделения переписаны. Что еще тебе нужно?

– О, ты такой умница, – Сиракумо с легким смешком потрепал Айзаву по плечу. Шота дернулся, оскалив зубы — верхние клыки едва заметно удлинились, но Оборо даже глазом не моргнул. Его хватка на плече полукровки внезапно стала железной, пальцы сдавили мышцы почти до хруста. – Знаешь, Шота... Мне нравится, как ты шипишь. Точно дикий кот. Но не забывай, кто держит в руках мешок и камень. Один мой звонок старейшинам — и в твою каморку ворвутся зачистщики. Ты даже солнце больше никогда не увидишь. Тебя расчленят и сожгут в печи для медицинских отходов.

Айзава тяжело дышал через нос. Глаза заволокло красной дымкой, инстинкты требовали перерезать наглецу глотку, но он знал: Оборо быстрее. Оборо тренировали убивать таких, как он, с пятилетнего возраста.

– Чего ты хочешь? – повторил Айзава, опуская взгляд. Это было невыносимо унизительно, но жизнь была дороже гордости.

– На сегодня — ничего. Отдыхай, Шота-кун, – Оборо разом отпустил его, и его лицо снова озарила та самая лучезарная улыбка, от которой Айзаву выворачивало наизнанку. – Ты выглядишь паршиво. Иди выспись. Завтра у нас совместная тренировка на полигоне, не вздумай опоздать.

Сиракумо развернулся и вышел, насвистывая какую-то дурацкую поп-мелодию.

Шота остался один. Его трясло. Целый месяц он жил в этом персональном аду, выполняя поручения ублюдка, принося ему кофе, делая за него домашние задания и терпя постоянные издевательства. Оборо упивался своей властью. Он не спешил убивать добычу — ему нравилось дрессировать вампира, ломать его волю день за днем.

Шоте нужны были деньги. Много денег. Чтобы купить поддельные документы, достать достаточное количество плазмы на черном рынке и сбежать из префектуры, из страны, куда угодно, где длинные руки клана Сиракумо до него не дотянутся.

Именно поэтому неделю назад он откликнулся на странное, но чрезвычайно щедрое объявление в закрытой сети: требовался гувернер и ночная няня для сложного ребенка из богатой и закрытой семьи. Оплата была баснословной, график — исключительно вечерний и ночной, а главное — наниматели требовали строжайшей конфиденциальности и физической подготовки, чтобы справляться с гиперактивным воспитанником.

Сегодня был его первый рабочий день.

---

Особняк семьи Шимура располагался в престижном, уединенном районе на холмах, отгороженный от остального мира высоким кованым забором и вековыми соснами. Шота добрался туда, когда солнце уже почти скрылось за горизонтом, окрасив небо в цвет свернувшейся крови. Вечерняя прохлада приятно остужала вечно горящую кожу.

У массивных ворот его встретила пожилая экономка с каменным лицом. Она окинула придирчивым взглядом его темное строгое пальто, гладко зачесанные назад черные волосы и молча провела внутрь.

Дом давил своей пустотой и стерильностью. Дорогие ковры глушили шаги, на стенах висели старинные картины, но в воздухе не чувствовалось уюта. Пахло дорогим деревом, антисептиком и... странной, тревожной пылью.

– Госпожа Шимура сейчас в отъезде по делам фонда, – сухо объяснила экономка, поднимаясь по широкой дубовой лестнице на второй этаж. – Хозяин дома занят в министерстве. Ваша задача проста, господин Айзава: присматривать за маленьким Тенко с семи вечера до трех часов ночи. Кормить по расписанию, следить, чтобы он не поранился, и укладывать спать. Мальчик... специфический. Предыдущие три няни уволились в течение недели.

– Я терпелив, – тихо отозвался Шота. Врать не приходилось: терпеть он умел как никто другой. Жизнь полукровки состояла из терпения и боли.

– Надеюсь. И еще одно правило: он должен постоянно носить специальные перчатки. Не позволяйте ему снимать их, иначе он расчесывает себе кожу до мяса.

Экономка остановилась перед массивной дверью в конце коридора, постучала дважды и, не дожидаясь ответа, повернула ручку.

– Тенко, это твой новый воспитатель. Господин Айзава.

Комната была просторной, но сумрачной — тяжелые портьеры были плотно задернуты, не пропуская остатки закатного света, что Шоте невольно пришлось по душе. В углу, на мягком ковре среди разбросанных деревянных игрушек и разорванных журналов, сидел ребенок.

На вид мальчику было не больше пяти-шести лет. Худой, почти прозрачный, с пепельно-серыми, словно иссушенными волосами и бледной кожей. Вокруг его глаз залегли глубокие тени, а под нижней губой виднелась крошечная родинка. Запястья ребенка были плотно обмотаны бинтами, а на руках красовались плотные перчатки без пальцев.

Мальчик поднял голову. Его глаза — неестественно яркого, рубиново-красного цвета — впились в лицо вошедшего.

Шота едва заметно вздрогнул. Ребенок пах... странно. В его ауре не было обычного детского тепла. От него веяло одиночеством, скрытой агрессией и глубокой, застарелой тревогой.

– Я оставляю вас, – экономка поклонилась и бесшумно закрыла дверь снаружи, оставив их наедине.

Шота не стал делать то, что обычно делают взрослые: не стал сюсюкать, улыбаться фальшивой улыбкой или подходить слишком близко. Он прекрасно помнил, как сам в детстве ненавидел подобные вещи. Относиться к людям стоило как к бездомным котам: дай им пространство, покажи, что не представляешь угрозы, и жди.

Он просто подошел к свободному креслу у книжного шкафа, молча сел, вытянул длинные ноги и прикрыл глаза.

Прошло пять минут. Затем десять.

В комнате стояла абсолютная тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием ребенка и мерным тиканьем настенных часов. Наконец послышался шорох. Мелкие, неуверенные шажки приблизились к креслу.

Шота приоткрыл один глаз.

Тенко стоял в двух шагах от него, нервно почесывая шею сквозь ткань высокого воротника. Его красные глаза сканировали Айзаву с маниакальным подозрением.

– Ты не улыбаешься, – хрипловато для ребенка произнес мальчик. – Те другие женщины всегда улыбались. И врали.

– Не люблю улыбаться, – спокойно ответил Шота, не меняя позы. – От этого болят скулы. И врать тоже не люблю, это нерациональная трата энергии.

Мальчик моргнул. Ответ явно сбил его с толку.

– А почему ты в шарфе? В доме тепло.

– Мне холодно.

– Ты странный.

– Ты тоже не выглядишь образцовым ребенком, – парировал Шота, снова закрывая глаза. – Если хочешь играть — играй. Если хочешь молчать — молчи. Главное — не шуми и не трогай меня.

Тенко замер, переваривая услышанное. На его бледном лице впервые промелькнуло что-то, похожее на робкий интерес. Вместо того чтобы закатить истерику, он молча опустился на ковер прямо возле кресла Шоты, подтянул колени к подбородку и уставился на черные ботинки мужчины.

Следующие три часа прошли в удивительном, почти медитативном спокойствии. Тенко перебирал фигурки каких-то монстров, иногда бросая косые взгляды на Айзаву. Шота незаметно наблюдал за ним. Ребенок был глубоко травмирован — постоянный зуд, заставлявший его расчесывать кожу до крови, был явно психосоматическим. Когда мальчик в очередной раз яростно впился ногтями в собственную шею, Шота не стал кричать. Он просто мягко, но непреклонно перехватил его тонкое запястье.

– Хватит, – тихо сказал полукровка. – Пойдет кровь.

– Она чешется! – огрызнулся Тенко, сверкнув глазами. – Все чешется! Всегда!

Шота вздохнул. Он достал из кармана влажную антисептическую салфетку без запаха, которую всегда носил с собой, и осторожно, едва касаясь, промокнул раскрасневшуюся кожу на шее мальчика. От прикосновения его ледяных пальцев Тенко вздрогнул, но не отшатнулся. Напротив — прохлада вампирской кожи, казалось, принесла ему облегчение. Мальчик затих, шумно выдохнув, и внезапно прижался щекой к ладони Айзавы.

– Холодный... – пробормотал Тенко. – Как лед.

– У меня плохое кровообращение, – сухо отозвался Шота, чувствуя, как внутри шевельнулось что-то давно забытое и теплое. Он убрал руку, но мальчик уже не пытался себя ранить.

К одиннадцати часам Тенко без единого каприза позволил уложить себя в кровать. Натянув одеяло до самого носа, он смотрел на Айзаву, сидевшего рядом на стуле.

– Ты придешь завтра? – тихо спросил ребенок.

– Если твои родители меня не уволят — приду.

– Они не уволят, – Тенко зевнул, закрывая рубиновые глаза. – Бабушка сказала, что если я выгоню и тебя, она отдаст меня дяде. А я не хочу к дяде. Он слишком громкий.

Шота лишь хмыкнул, решив, что это обычные детские страхи перед шумными родственниками. Через десять минут Тенко уже крепко спал, свернувшись калачиком.

Айзава облегченно откинулся на спинку стула. Работа оказалась идеальной. Здесь было тихо, темно, ребенок не раздражал, а платили столько, что через пару месяцев он сможет выкупить свою свободу и исчезнуть из Юэй навсегда. Плевать на академию, плевать на карьеру — безопасность была важнее.

В половине первого ночи снизу, с первого этажа, донесся приглушенный звук открывающейся входной двери. Затем послышались голоса — экономка что-то тихо говорила гостю, а в ответ раздался смех.

Шота мгновенно подобрался. Слух полукровки был в разы острее человеческого. Этот смех...

Холодная волна ужаса прокатилась от затылка до самых пяток. Воздух в комнате словно мгновенно выгорел, оставив только удушливую пустоту.

«Нет. Этого не может быть. Это совпадение. Просто похожий голос».

Шаги на лестнице приближались. Легкие, упругие, пружинистые. Так ходили только те, чье тело было вымуштровано годами акробатических и боевых тренировок.

Дверь в детскую спальню бесшумно отворилась.

Шота медленно, боясь выдать охватившую его панику, поднялся со стула и обернулся.

На пороге стоял Оборо Сиракумо.

На нем не было академической формы — темно-синяя куртка-бомбер, черные джинсы, на шее небрежно болтались защитные стрелковые очки. В руках он держал яркую коробку с новой радиоуправляемой машинкой.

Взгляд Оборо скользнул по спящему Тенко, а затем переместился на застывшего посреди комнаты Айзаву.

На долю секунды на лице Сиракумо отразилось искреннее изумление. Его голубые глаза широко распахнулись. Но уже через мгновение удивление сменилось медленной, хищной, абсолютно торжествующей улыбкой, от которой у Шоты внутри все оборвалось.

– Ну надо же... – выдохнул Сиракумо шепотом, но для обостренного слуха Шоты этот шепот прозвучал как раскат грома.

Оборо аккуратно поставил коробку с игрушкой на тумбочку у входа и сделал шаг в комнату, бесшумно прикрыв за собой дверь. Защелкнул замок.

– Я весь вечер думал, куда же запропастился мой любимый питомец после занятий, – Оборо склонил голову к плечу, разглядывая бледного, оцепеневшего полукровку с видом кота, нашедшего не просто мышь, а целое гнездо. – А ты, оказывается, нашел подработку? В доме моей драгоценной сестры?

Шота почувствовал, как к горлу подступает тошнота.

Сестра. Тенко Шимура. Племянник Оборо Сиракумо. Семья потомственных охотников, элита тайного ордена, скрывающаяся за фасадом респектабельных политиков и благотворителей.

Он сам, своими собственными ногами, пришел прямо в логово чудовищ. Сдался им в руки за пачку купюр.

– Сиракумо... – пересохшими губами выдавил Шота, непроизвольно отступая назад, пока икры не уперлись в край кровати спящего ребенка.

– Тише, тише, Шота-кун, – Оборо приложил палец к губам, подходя вплотную. От него невыносимо пахло вербеной и сырой ночной прохладой. – Не буди Тенко. Он такой нервный мальчик... Весь в нашу породу.

Сиракумо остановился в полушаге от Айзавы. Он был выше, шире в плечах, и от него исходила удушающая, подавляющая аура чистокровного охотника, веками истреблявшего нечисть. Оборо протянул руку и медленно, с издевательской нежностью ухватился за край шарфа Шоты, наматывая темную ткань на кулак и заставляя полукровку запрокинуть голову.

Шота застыл, чувствуя, как бешено колотится его полуживое сердце. В глазах Оборо плясали безумные, азартные искры.

– Какая поразительная преданность, – прошептал Сиракумо, наклоняясь к самому уху Айзавы, так что его горячее дыхание обожгло мертвенно-бледную мочку. – Ты решил служить мне не только в Юэй, но и заботиться о моей семье? Какая хорошая, послушная собачка.

Пальцы Оборо скользнули с шарфа на шею Шоты, слегка надавив на сонную артерию, чувствуя загнанный пульс полукровки.

– Ты ведь не собираешься бросать моего племянника, верно? – с мягкой, ядовитой лаской спросил охотник, глядя прямо в расширенные, полные животного ужаса черные глаза Айзавы. – Теперь, Шота... теперь ты принадлежишь мне круглые сутки. И я позабочусь о том, чтобы ты отработал каждую иену. До последней капли твоей грязной крови.