Fh

Солнечный свет никогда не сжигал Шоту Айзаву до костей, но всегда оставлял на коже ощущение сухого, зудящего жара. Наполовину человек, наполовину порождение ночи, он существовал в вечных сумерках между двумя мирами, не принадлежа толком ни одному. Обычная человеческая еда отдавала во рту мокрой бумагой и пеплом; чтобы проглотить хоть кусок и не согнуться от рвотных спазмов, ему приходилось щедро заливать пресный рис или сухое мясо густой, солоноватой донорской кровью, которую он с риском для жизни доставал через подпольные каналы.

Шота ненавидел людей. Их шум, их бессмысленную суету, их слепую самоуверенность. Больше всего на свете он любил тишину, полумрак и сон — долгий, неподвижный, забившись в самый дальний угол комнаты, свернувшись клубком, точно уличный кот, зализывающий раны. В академию Юэй он пошел вовсе не ради спасения мира, а ради выживания. Чтобы научиться защищаться. Чтобы стать достаточно сильным и не дрожать от каждого шороха, боясь, что в грудь вобьют осиновый кол или всадят серебряную пулю в висок.

Но его тайна не убереглась.

Оборо Ширакумо казался всем ходячим воплощением солнца. Шумный, улыбчивый, вечно взъерошенный, он шутил глупые шутки и легко сходился с любым изгоем. Шота даже позволил себе однажды ослабить бдительность — непростительная, смертельная ошибка. Когда Ширакумо прижал его в пустом классе после занятий, на его лице не было привычной мягкости. Была лишь холодная, расчетливая сталь в глазах и запах полыни — горький, тяжелый концентрат трав и солей, которыми веками травили нечисть.

Семья Ширакумо не просто знала о существовании вампиров. Они выслеживали их, истребляли и держали в узде под прикрытием безупречной репутации добропорядочных граждан.

– Знаешь, Шота, полукровки — самые мерзкие, – тихо, почти ласково шептал тогда Оборо, глядя, как Айзава задыхается от распыленного в воздухе паралитика, блокирующего вампирскую регенерацию. – Ни рыба ни мясо. Но ты полезный. Ты послушный котенок, правда? И ты ведь не хочешь, чтобы твое дело легло на стол совету охотников?

С того дня прошел месяц. Месяц унизительного, методичного давления. Оборо не убил его — он превратил Шоту в свою собственность, заставляя выполнять поручения, шпионить, приносить чужие отчеты и молча терпеть регулярные дозы подавителей. Тяжелые синтетические препараты, смешанные с аконитом, вызывали тупую мигрень, спутанность мыслей и липкую слабость в мышцах, оставляя синяки на предплечьях от частых инъекций. Ширакумо держал поводок крепко, заставляя Шоту балансировать на грани нервного срыва, и лишь изредка, с садистской снисходительностью, позволял ему отлежаться в безопасности.

Чтобы хоть как-то покрывать расходы на кровь и медикаменты, не попадая в полную финансовую зависимость от своего мучителя, неделю назад Айзава устроился на подработку. Объявление о поиске няни для замкнутого ребенка казалось спасением: тихий пригород, приличная семья, вечерние часы.

Дом семьи Шимура стоял в глубине жилого квартала, отгороженный высоким деревянным забором.

Шота тяжело поднялся на крыльцо, кутаясь в длинный черный шарф, скрывавший следы от уколов на шее и бледность кожи. В висках привычно пульсировала боль — утренняя доза подавителя, которую заставил принять Оборо, медленно выветривалась, оставляя после себя мерзкий металлический привкус во рту.

Дверь отворилась почти сразу. На пороге стояла хозяйка дома — уставшая женщина с мягкими, но тревожными чертами лица.

– Добрый вечер, Айзава-сан, – тихо произнесла она, пропуская его внутрь. – Спасибо, что пришли вовремя. Тенко сегодня снова не в духе. Он опять расчесал пальцы до крови... Пожалуйста, проследите, чтобы он надел перчатки и поел.

– Не беспокойтесь, Шимура-сан. Я справлюсь, – бесцветным голосом ответил Шота.

Женщина торопливо оделась и ушла, оставив его в прихожей наедине с гулкой тишиной просторного дома. Айзава прислонился затылком к холодной стене и закрыл воспаленные, сухие глаза. На несколько секунд навалилась темнота, принося короткое облегчение. Он ненавидел эту слабость. Ненавидел свое тело, застрявшее между биологией хищника и уязвимостью жертвы.

Из гостиной донесся тихий, прерывистый скрежет.

Шота бесшумно прошел по коридору. В углу комнаты, сжавшись на диване, сидел маленький мальчик с растрепанными темными волосами. Его хрупкие плечи вздрагивали, а худые пальцы методично, с остервенением сдирали сухую корку с ранок на шее и щеках. На полу валялись разбросанные мягкие игрушки.

– Прекрати, – негромко, но твердо произнес Айзава, подходя ближе.

Тенко вздрогнул, вскинув огромные, воспаленные глаза, в которых застыл панический страх. Он ожидал крика, раздражения или побоев — Шота успел заметить в прошлые визиты, как напряженно мальчик реагирует на любой громкий звук.

– Кожа не успеет зажить, если ты будешь ее сдирать, – Шота опустился на колени перед диваном, сохраняя безопасную дистанцию, чтобы не пугать ребенка. – Будет только чесаться сильнее.

– Все равно больно, – прошептал Тенко, шмыгая носом, но руки опустил.

Айзава достал из кармана пальто чистый бинт и тюбик с охлаждающей мазью, которую купил на свои скудные сбережения. Это была простая человеческая мазь, но она помогала снять раздражение. Шота понимал этого ребенка лучше, чем хотел признавать. Желание содрать с себя собственную кожу, чтобы избавиться от въевшейся грязи и чужих меток, было ему слишком знакомо.

– Дай руку, – тихо скомандовал Шота.

Тенко помедлил, с опаской разглядывая бледные пальцы няни, но протянул узкую ладонь. Шота аккуратно, стараясь не касаться когтями, нанес мазь на воспаленные сгибы пальцев мальчика. Запах человеческой крови — свежей, сладковатой, капавшей из расчесов на шее ребенка — мягко ударил в чувствительные рецепторы Айзавы. Желудок мгновенно свело мучительным, звериным спазмом, клыки заныли, удлиняясь в деснах.

Шота сжал зубы так, что челюсть свело, и сделал медленный вдох через нос, подавляя вспышку инстинкта. Он никогда не трогал детей. Он вообще избегал прямого насилия, если его не загоняли в угол. Мальчик был чист, несчастен и сломлен — совершенно невинная жертва чужого безразличия.

– Ты холодный, – тихо заметил Тенко, наблюдая за тем, как Айзава накладывает легкую повязку. – Как снег.

– У меня плохое кровообращение, – сухо отозвался Шота, убирая бинт. – Иди на кухню. Твоя мать оставила ужин.

– Я не хочу есть.

– Надо. Иначе вырастешь слабым, и тебя любой сможет загнать в угол.

Мальчик нахмурился, обдумывая эти слова, но послушно сполз с дивана и поплелся в сторону кухни. Шота пошел следом, двигаясь мягко и неслышно, чувствуя, как внутри снова разрастается тупая усталость. Ему хотелось спать. Спать сутки напролет, спрятавшись от запаха полыни, от душных аудиторий академии и от собственного искалеченного естества.

Они провели на кухне около получаса. Тенко ковырял ложкой подогретое рагу, изредка бросая робкие взгляды на молчаливого брюнета, который лишь грел в руках кружку с черным кофе, даже не пытаясь притронуться к человеческой пище.

Щелчок дверного замка разорвал тишину дома неожиданно резко.

Шота моментально напрягся. Слух уловил тяжелые, уверенные шаги в прихожей. Это была не мать Тенко — походка была слишком широкой, развязной и знакомой до спазма в горле.

– Тенко-кун! Ты дома? Смотри, что дядя тебе принес!

Голос. Этот невыносимо бодрый, звонкий голос, от которого у Айзавы застыла кровь в жилах.

В дверном проеме кухни появился Оборо Ширакумо. В расстегнутой куртке, с пакетом сладостей в руках и широкой, сияющей улыбкой на лице. Но в ту же секунду, когда его взгляд наткнулся на сидящего за столом Айзаву, улыбка на мгновение замерла, сменившись выражением хищного, почти искреннего изумления.

– Ого, – протянул Ширакумо, опуская пакет на тумбу. – Вот это совпадение.

Тенко вздрогнул и вжался в спинку стула, явно не зная, как реагировать на шумного гостя.

– Дядя Оборо?.. – неуверенно подал голос ребенок.

Шота медленно поднялся со своего места. Тело одеревенело. Все инстинкты полукровки кричали об опасности, требовали бежать через окно, скрыться в темноте улиц. Племянник. Семья Шимура была связана с Ширакумо кровными узами. Паутина замкнулась так плотно и нелепо, что у Шоты перехватило дыхание от ощущения собственной беспомощности.

– Привет, малыш, – Ширакумо подошел к мальчику и потрепал его по волосам, но его серые глаза неотрывно следили за Шотой. – Смотрю, у тебя новая няня? Сестра говорила, что нашла кого-то через агентство, но я не думал, что встречу здесь своего лучшего друга.

Слово «друга» прозвучало с неприкрытой насмешкой, понятной только им двоим.

– Мы заканчивали ужинать, – голос Айзавы звучал глухо и ровно, хотя сердце колотилось где-то в горле, отбивая бешеный ритм загнанного зверя.

– Правда? Как замечательно, – Оборо оперся обеими руками о стол, наклоняясь вперед. От него явственно пахло сушеной рябиной и серебром — типичный охотничий набор, спрятанный во внутренних карманах. – Тенко, бери свои сладости и поднимись наверх, поиграй в комнате. Нам с Айзавой-саном нужно обсудить кое-какие... учебные вопросы.

Мальчик перевел растерянный взгляд с дяди на Шоту. Айзава едва заметно кивнул ему, давая понять, что все в порядке. Тенко схватил пакет и быстро выскользнул из кухни, шлепая босыми ногами по паркету лестницы.

Как только дверь наверху захлопнулась, атмосфера на кухне мгновенно изменилась. Воздух словно стал гуще, пропитавшись невысказанной угрозой.

Оборо неторопливо обошел стол, сокращая расстояние между ними. В его позе не было суеты — только уверенность человека, знающего, что его добыча не имеет права на сопротивление.

– Какая тесная вселенная, Шота, – тихо заговорил Ширакумо, останавливаясь в шаге от него. – Ты ищешь деньги на стороне? За спиной у меня?

– Это просто работа, – процедил Айзава, не отводя взгляда, хотя зрачки его расширились от напряжения. – Я не знал, чей это дом.

– Не знал? – Оборо хмыкнул, протянув руку.

Шота рефлекторно дернулся назад, но Ширакумо действовал быстрее. Его пальцы сомкнулись на челюсти полукровки железной хваткой, заставляя поднять голову. Оборо нажал на болевые точки под скулами, заставив Шоту приоткрыть рот, обнажая слегка удлиненные верхние клыки.

– Ты пахнешь его кровью, – в голосе Ширакумо прорезались опасные, ледяные нотки, начисто стершие маску веселого подростка. – Ты прикасался к моему племяннику своими грязными лапами, паразит?

– Я перевязал ему руки, – сквозь зубы выговорил Шота, с трудом сдерживая рвущийся наружу горловой рык. Пальцы Оборо впивались в кожу до синяков, причиняя острую боль. – Я не трогаю людей без причины. Ты это знаешь.

– Я знаю только то, что вы, твари, не умеете контролировать голод вечно, – Оборо свободной рукой полез во внутренний карман куртки и извлек небольшой стеклянный шприц-тюбик с мутной желтоватой жидкостью. – И я не собираюсь рисковать семьей.

При виде препарата у Айзавы внутри все похолодело. Этот концентрат парализовал вампирскую часть его организма, вызывая мучительные судороги и долгие часы беспамятства.

– Нет, – Шота попытался вырваться, вскинув руки, чтобы оттолкнуть охотника, но Оборо резко ударил его под дых свободной рукой.

Удар выбил воздух из легких. Получеловеческое тело подвело его — реакция оказалась слишком медленной из-за постоянного недоедания и истощения. Шота согнулся, привалившись спиной к кухонной столешнице, и Ширакумо мгновенно прижал его всем телом, фиксируя предплечья своим весом. Это было унизительно, грязно и жестоко. Никакого честного боя — только отработанный захват охотника, усмиряющего пойманную дичь.

– Тише, котенок, – выдохнул Оборо прямо в ухо Шоте, и его губы на долю секунды коснулись бледного виска вампира в извращенном подобии ласки. – Если будешь шуметь, Тенко спустится. Ты ведь не хочешь напугать бедного ребенка своим истинным оскалом?

Игла вошла в шею резко, выпуская яд прямо в кровоток.

Шота дернулся, глухо простонав сквозь стиснутые зубы. Жгучая боль разлилась от места укола по венам, выжигая остатки сил, делая конечности ватными и непослушными. Зрение поплыло, комната накренилась, распадаясь на нечеткие пятна света и тени. Он повис на руках Оборо, не в силах удержать собственный вес.

Ширакумо выдернул иглу, выбросил пустой тюбик в раковину и небрежно поддержал обмякшего Айзаву за талию, притягивая его ближе к себе.

– Вот так. Хороший мальчик, – пробормотал Оборо, проводя ладонью по спутанным черным волосам Шоты, словно успокаивая растрепанного, загнанного кота. – Знаешь... а мне даже нравится, что ты здесь работаешь. Теперь ты никуда не денешься. Будешь присматривать за моим племянником, будешь приходить сюда вовремя. А я буду навещать вас почаще.

Шота тяжело дышал, упираясь лбом в плечо своего мучителя, не в силах поднять руку, чтобы сбросить чужие пальцы. Его колотило от внутреннего холода, химический яд выкручивал суставы, а разум медленно проваливался в тяжелый, душный морок.

– Я... ненавижу тебя, – прошептал Айзава одними губами, теряя связь с реальностью.

– Знаю, – мягко отозвался Ширакумо, и в его голосе слышалась неприкрытая, торжествующая нежность хозяина к непокорному зверю. – Но ты все равно будешь делать то, что я скажу.

Оборо легко подхватил ослабевшего полукровку под руки и потащил его в сторону дивана в гостиной, чтобы уложить до прихода хозяйки. Ловушка захлопнулась окончательно. Стены дома семьи Шимура, казавшиеся временным убежищем, стали для Шоты Айзавы новой, еще более тесной клеткой.