Будущее

Ноябрьский ветер в этом году был особенно беспощадным. Он не просто обжигал открытые участки кожи, а вгрызался под одежду, вытягивая последние крохи тепла, которые Лиам отчаянно пытался сохранить.

Пятнадцатилетний омега сидел на продавленном деревянном ящике в тупике за элитным рестораном «Аврора». Это место было выбрано не случайно: сюда выходили вентиляционные шахты кухонь, от которых изредка тянуло влажным жаром и запахами жареного мяса, чеснока и свежего хлеба. От этих запахов желудок скручивало в мучительный узел, но тепло было важнее.

Лиам судорожно запахнул на груди старое пальто. Оно принадлежало какому-то взрослому бродяге, забывшему его в сквере еще в начале октября. Пальто было велико на три размера, но прямо сейчас застегнуть его на все пуговицы было невозможно: объемный живот мешал, натягивая тонкую ткань дешевого свитера. Седьмой месяц. Лиам положил озябшие пальцы с синеватыми ногтями на свой живот и тихо всхлипнул, когда изнутри последовал слабый, почти извиняющийся толчок.

– Тише... потерпи, пожалуйста, – прошептал он сухими, потрескавшимися губами. – Я найду что-нибудь поесть, обязательно найду.

Воспоминания пятимесячной давности до сих пор преследовали его в каждом кошмаре. Тот полутемный школьный коридор, закрытая спортивная раздевалка, глухой щелчок замка. Их было четверо. Сильные, рослые старшеклассники-альфы, чьи лица слились для него в одну сплошную ухмыляющуюся маску. Он кричал, царапался, умолял, но в ответ слышал лишь грубый хохот и тяжелое дыхание, подавляющее его омежью волю чужими феромонами.

А потом был дом. Родители, узнавшие о беременности, даже не стали слушать. Мать брезгливо отшатнулась, прижав платок к носу, а отец, бета, в ярости разбил семейное фото об пол.

«Ты шлюха, Лиам, – эхом звенели в ушах его слова. – Ты сам перед ними вертелся. Ты запятнал нашу фамилию, принес в подоле ублюдка от своры подонков. Вон из этого дома. Ты нам больше не сын».

Чемодан с вещами полетел с крыльца в грязь, замок щелкнул. Больше эта дверь перед ним не открывалась.

Самым страшным и одновременно странным было то, что Лиама никто не искал. Он учился в престижной гимназии, куда его с трудом пристроили по льготе, но стоило ему исчезнуть, как система просто вычеркнула его имя. Родители, очевидно, забрали документы, соврав про переезд в другой город, чтобы не терпеть стыда. Для целого мира омега Лиам просто перестал существовать.

В тупике послышались шаги. Скрипнула тяжелая металлическая дверь черного входа ресторана. Лиам вжался в угол, заслоняя живот руками, готовый к тому, что сейчас его снова окатят помоями или прогонят пинками.

Но вместо повара в белом фартуке наружу вышел высокий мужчина.

Джеймс Сильвервуд вышел на задний двор, чтобы сделать один телефонный звонок и вдохнуть морозного воздуха. Внутри заведения гремел закрытый благотворительный вечер его собственной корпорации – «Сильвервуд Холдингс». Десятки политиков, бизнесменов и светских львиц произносили высокопарные речи о милосердии, держа в руках бокалы с шампанским, стоимость каждого из которых равнялась годовому бюджету приюта.

Джеймсу было тридцать четыре. Он давно привык к цинизму высшего общества, но иногда эта показуха вызывала у него физическую тошноту. Его фонд тратил колоссальные суммы на реабилитационные центры для бет, убежища для омег, пострадавших от домашнего насилия, программы интеграции для проблемных альф. Он делал это системно, расчетливо и масштабно, никогда не позволяя эмоциям брать верх.

Он спрятал телефон в карман строгого пальто из кашемира и уже собирался вернуться обратно в тепло зала, как вдруг ветер переменился.

Ноздри альфы дрогнули.

Воздух наполнился слабым, угасающим запахом. Это был аромат омеги – обычно сладкий, как луговой мед или клевер, но сейчас безнадежно испорченный горечью страха, холода и глубокого истощения. Но хуже всего было другое. Сквозь этот тонкий шлейф пробивался еще один запах: чужой, хаотичный, биологически чуждый. Запах нерожденного ребенка от совершенно чужой, смешанной крови.

Джеймс нахмурился. Природа альфы была безжалостна: альфы терпеть не могли чужих детенышей. Этот закон эволюции был высечен на генетическом уровне. Запах чужого семени и чужого потомства вызывал у доминантных особей раздражение, агрессию или в лучшем случае глубокое отторжение.

Однако то, что Джеймс увидел у мусорных баков, перечеркнуло все природные инстинкты.

Там, свернувшись на сломанном ящике, сидел ребенок. Худой, с бледным до синевы лицом, всклокоченными темными волосами и огромными, полными первобытного ужаса глазами. Из-под распахнутого грязного пальто отчетливо выделялся большой живот. Подросток дрожал так сильно, что стук его зубов был слышен на расстоянии нескольких шагов.

Джеймс медленно подошел ближе, стараясь не делать резких движений.

– Эй, – негромко позвал он. Голос альфы, глубокий и бархатный, прозвучал неожиданно мягко. – Ты что здесь делаешь в такой мороз?

Лиам судорожно вздохнул, попытался встать, но отекшие, окоченевшие ноги подогнулись. Он рухнул обратно на ящик, инстинктивно прижимая колени к груди, насколько позволял живот, и зажмурился.

– Не трогайте... пожалуйста, господин, не трогайте... – забормотал он дрожащим, сорванным шепотом. – Я сейчас уйду. Я уже ухожу, простите...

– Стой на месте, – Джеймс опустился перед ним на одно колено прямо в грязный талый снег, совершенно не заботясь о дорогих брюках. – Я не собираюсь причинять тебе вред. Посмотри на меня.

Лиам приоткрыл один глаз. Перед ним был альфа. Взрослый, невероятно сильный, с четкими чертами лица, пронзительными серыми глазами и идеально уложенными волосами. От него пахло кедровой смолой, свежим снегом и абсолютной, подавляющей силой. Но в этом запахе не было ни капли той похотливой ярости, которую Лиам запомнил в раздевалке.

– Сколько тебе лет? – спросил Джеймс, вглядываясь в юношеские черты.

– Пятнадцать... – выдавил Лиам, не в силах скрыть правду. Горло пересохло, каждое слово давалось с трудом.

– Пятнадцать, – повторил Джеймс, и в его глазах на мгновение мелькнула стальная ярость, направленная куда-то в пустоту. Он посмотрел на живот мальчика. – И на каком ты месяце?

– На седьмом... кажется. Я сбился со счета.

– Где твои родители? Семья? Кто отец ребенка?

Лиам опустил голову, слезы покатились по его грязным щекам, оставляя светлые дорожки.

– Они выгнали меня. Сказали, что я шлюха. А отца... я не знаю. Их было много. В школе.

Тишина, повисшая в переулке, стала звенящей.

Джеймс закрыл глаза на секунду, подавляя волну дикого, звериного гнева. Пятнадцатилетний омега. Беременный в результате группового насилия. Брошенный семьей, забытый школой, замерзающий на задворках ресторана, где элита обсуждает гуманизм.

Природное чувство альфы, требующее держаться подальше от омеги, носящего чужое семя, попыталось шевельнуться в глубине сознания, но Джеймс безжалостно раздавил его усилием воли. Перед ним был не «чужой омега с чужим приплодом». Перед ним был умирающий ребенок.

– Ты сможешь встать? – спросил Джеймс, снимая свое теплое кашемировое пальто.

Лиам удивленно распахнул глаза, когда широкая, пахнущая кедром и дорогим одеколоном ткань опустилась на его худые плечи. Сухое, плотное тепло мгновенно обняло его замерзшее тело.

– Я... я не знаю, – пробормотал Лиам. – Куда вы меня? В полицию? В приют? Пожалуйста, только не в государственный приют, там альфы... они снова...

– Ни в какую полицию и ни в какой приют ты не поедешь, – отрезал Джеймс. Он поднялся на ноги и протянул руку. – Ты поедешь со мной.

– Но... почему? – Лиам недоверчиво смотрел на протянутую широкую ладонь. – Я же чужой. И ребенок... он пахнет не вами. Вы же альфа, вам должно быть противно.

Джеймс посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом, в котором сквозила усталость пополам с железной решимостью.

– Мне противно только от тех тварей, которые довели тебя до такого состояния. А ты замерзнешь насмерть через два часа, если останешься здесь. Хватайся за руку.

Лиам заколебался лишь на долю секунды. Холод и истощение брали свое: перед глазами уже плыли черные круги. Он вложил свою крошечную, ледяную ладонь в теплую руку Джеймса.

Попытка встать закончилась предсказуемо: ноги подростка подкосились, как тряпичные. Лиам вскрикнул, но падения не произошло. Джеймс легко, без видимых усилий, подхватил его под спину и колени, поднимая на руки. Мальчик оказался пугающе легким; даже с учетом веса семимесячного плода он весил меньше нормы взрослого омеги вдвое.

Лиам инстинктивно вцепился в лацканы пиджака мужчины, уткнувшись носом в шею, откуда исходил спасительный, успокаивающий запах кедра.

– Держись, – тихо сказал Джеймс.

Он обогнул угол здания, игнорируя парадный вход, и направился к подземной парковке, где стоял его черного цвета представительский седан. Водитель, пожилой бета по имени Маркус, увидев приближающегося босса с бесформенным свертком на руках, моментально распахнул заднюю дверь, даже не изменившись в лице – сказывались годы верной службы.

– Шеф? – только и спросил Маркус.

– Домой, Маркус. В пентхаус, – приказал Джеймс, бережно усаживая Лиама на мягкую кожаную обивку и забираясь следом. – Включи обогрев на максимум. И набери доктору Эвансу. Скажи, чтобы бросал все дела и ехал ко мне. С аппаратом УЗИ, капельницами и полным набором для недоношенных.

– Будет сделано, сэр.

Машина плавно тронулась с места, выезжая на запруженные снегом улицы вечернего мегаполиса.

В салоне было жарко. Лиам сидел, вжавшись в угол сиденья, утопая в огромном пальто Джеймса. Тепло начало проникать в застывшие мышцы, вызывая болезненные покалывания в пальцах рук и ног. Его начало колотить еще сильнее – так выходил глубокий холод. Живот снова дернулся, на этот раз сильнее, словно ребенок внутри тоже почувствовал перемену обстановки.

Лиам испуганно прижал руки к животу и замер, глядя на Джеймса исподлобья.

Джеймс сидел напротив. Он чувствовал этот запах. Запах чужого зачатия, биологический маркер другой стаи, других альф. На секунду внутри шевельнулось темное, первобытное чувство отторжения, заставившее сжаться кулаки. Но Сильвервуд посмотрел на осунувшееся, бледное лицо мальчика, на тени под его глазами и грязь на воротнике – и зверь внутри него умолк, уступая место разуму и долгу защиты слабого.

– Больно? – спросил Джеймс, кивнув на живот.

– Нет... просто толкается, – Лиам сглотнул. – Он испугался.

– Как тебя зовут?

– Лиам.

– Я Джеймс.

– Я знаю, – тихо произнес омега. – Я видел вас по телевизору... в витрине магазина. Вы давали интервью про благотворительность.

– Телевизор часто врет, Лиам, – хмыкнул Джеймс, доставая из мини-бара бутылку минеральной воды без газа и стакан. Он наполнил его и протянул мальчику. – Пей медленно. Маленькими глотками. Тебе нельзя сейчас много жидкости сразу.

Дрожащие руки Лиама едва удерживали хрустальный стакан. Вода показалась ему самым вкусным напитком на свете. Он сделал несколько глотков, чувствуя, как увлажняется воспаленное горло.

– Вы правда привезете меня к себе? – тихо спросил он, глядя в окно на огни витрин. – Вы ведь... богатый человек. У вас репутация. Если кто-то узнает, что у вас живет малолетний омега, да еще и... такой. Беременный от неизвестно кого.

Джеймс усмехнулся краешком губ, но в этой усмешке не было веселья.

– Моя репутация достаточно прочна, чтобы выдержать сплетни, Лиам. А вот твое здоровье не выдержит еще одной ночи на улице. Ты не в том положении, чтобы переживать о моих светских проблемах. Твоя единственная задача сейчас – доехать до дома и не потерять сознание.

Машина въехала в подземный гараж высотного жилого комплекса в самом центре города. Специальный лифт доставил их прямо на верхний этаж – в двухуровневый пентхаус с панорамным остеклением.

Когда двери лифта бесшумно разъехались, Лиам застыл. Он никогда в жизни не видел такой роскоши. Огромное пространство, залитое мягким приглушенным светом, мраморный пол, тяжелые шторы, коллекция абстрактной живописи на стенах. Все дышало покоем, безопасностью и богатством.

– Проходи, – Джеймс придержал его за плечо, помогая переступить порог. – Маркус принесет чистую одежду из гостевых запасов. Тебе нужно смыть уличную грязь, но ванну принимать пока нельзя – резкий перепад температур может вызвать схватки. Ограничимся теплым душем.

Лиам послушно кивнул. Он чувствовал себя призраком, случайно забредшим в чертоги бога.

Спустя полчаса, смыв с себя месяцы уличной пыли и надев безразмерную серую футболку и мягкие фланелевые штаны, Лиам сидел на краю огромной кровати в одной из гостевых спален. Волосы были влажными, чистая кожа казалась прозрачной. Живот выпирал вперед, тяжелый и круглый, контрастируя с тонкими ключицами и ребрами, которые можно было пересчитать невооруженным глазом.

В дверь негромко постучали, и в комнату вошел Джеймс в сопровождении пожилого человека с аккуратной седой бородкой и массивным кожаным саквояжем.

– Лиам, это доктор Эванс, – представил его Сильвервуд. – Он работает с нашей семьей больше двадцати лет. Он осмотрит тебя. Бояться нечего.

Пожилой бета приветливо улыбнулся и подошел ближе, открывая саквояж.

– Здравствуй, Лиам. Не волнуйся, я буду очень осторожен. Давай сначала измерим давление и послушаем сердцебиение твоего малыша, хорошо?

Омега робко кивнул и откинулся на мягкие подушки, подтягивая футболку вверх.

Джеймс остался стоять у стены, скрестив руки на груди. Его взгляд был прикован к худому телу мальчика и датчику УЗИ, который доктор Эванс смазал теплым гелем и приложил к округлому животу.

Через несколько секунд тишину комнаты нарушил глухой, частый ритмичный звук:

Тук-тук-тук-тук-тук-тук.

Это было сердцебиение плода. Быстрое, живое, отчаянно борющееся за существование внутри истощенного тела юного родителя.

Лиам всхлипнул и закрыл лицо ладонями. До сих пор он слышал только насмешки, угрозы и собственный леденящий страх. Никто никогда не слушал сердце его ребенка. Никому не было до них дела.

– Сердцебиение в пределах нормы, но ребенок отстает в развитии примерно на три недели, – спокойно констатировал доктор Эванс, глядя на экран портативного аппарата. – Сказывается гипоксия и крайняя степень недоедания. У самого мальчика сильнейший авитаминоз, анемия и угроза преждевременных родов. Чудо, что он вообще доносил до этого срока в таких условиях.

Доктор вытер гель салфеткой и повернулся к Джеймсу:

– Ему нужен строгий постельный режим, капельницы с глюкозой и питательными веществами, специальные витамины и постоянный мониторинг. И покой. Абсолютный покой. Любой стресс спровоцирует родовую деятельность, а в его состоянии и на этом сроке... шансов выжить у обоих будет немного.

– Он получит все необходимое, – ровным тоном ответил Джеймс. – Начинайте терапию, Эванс.

Когда доктор закончил ставить Лиаму первую капельницу и оставил необходимые предписания, за ним закрылась дверь. Маркус принес в комнату легкий куриный бульон и чашку ромашкового чая. Лиам съел все до последней капли, чувствуя, как по телу наконец-то разливается настоящая сытость и тяжелая, непреодолимая сонливость.

Джеймс подошел к кровати, поправляя край теплого пухового одеяла.

– Спи, – сказал он мальчику. – Здесь тебя никто не тронет. Дверь закрыта. Охрана внизу.

Лиам посмотрел на альфу сквозь полуприкрытые веки. Его рука, в вену которой была введена тонкая игла капельницы, слабо шевельнулась.

– Мистер Сильвервуд...

– Просто Джеймс.

– Почему вы это делаете? – в голосе омеги сквозила детская, растерянная наивность. – Ведь чужие дети пахнут чужими отцами. Для альф это... противоестественно. Вы не должны мне помогать.

Джеймс на мгновение замолчал. Он опустил взгляд на свои руки, затем снова посмотрел в глаза Лиаму.

– Природа дала альфам инстинкты, Лиам, – медленно произнес мужчина. – Но человек отличается от зверя тем, что у него есть выбор. Мой выбор – не оставлять детей умирать на снегу. А чей там запах... мы разберемся потом. Сейчас это не имеет никакого значения.

Он коснулся локтя мальчика легким, ободряющим движением – коротким, но полным спокойной уверенности.

– Спи. Завтра начнется новая жизнь.

Лиам закрыл глаза. Впервые за долгие, бесконечные месяцы скитаний, побоев и унижений он не слышал воя ветра и не чувствовал ледяного холода. В комнате пахло чистым хлопком, теплом и кедром. А за окном медленно падали первые настоящие хлопья зимнего снега, укрывая город белым, спасительным саваном.