Ангел для Дикого

Вечернее солнце угасало за зубчатыми кронами вековых сосен, окрашивая лесную чащу в тревожные багрово-медные тона. Внутри роскошной кареты, обитой золотистой парчой и мягким шелком, стоял тонкий аромат жасмина и сухой дамасской розы — личный запах принцессы Алейны. Дочь могущественного восточного хана, правителя бескрайней азербайджанской империи, возвращалась из дальней поездки в родовое поместье.

Она прислонилась виском к прохладному стеклу, рассеянно глядя на мелькающие деревья. В ее облике не было ни единого изъяна: природа одарила Алейну той редкой, почти пугающей красотой, о которой слагали поэмы от Каспия до предгорий Кавказа. Лицо с мягкими, ангельскими чертами казалось выточенным из чистейшего фарфора, аккуратный чуть вздернутый носик придавал ему легкое озорство, а пухлые, тронутые природным румянцем губы манили мягкостью. Густые ресницы бросали бархатные тени на щеки, скрывая глубокие, как южная ночь, темно-карие глаза. Длинные, отливающие горьким шоколадом волосы струились по плечам тяжелыми волнами, спускаясь на тонкую талию.

Сотни благородных мужей, эмиров и военачальников молили о ее руке. Но Алейна лишь лукаво улыбалась из-под полупрозрачной вуали, бросала кокетливые, полные невинного лукавства взгляды и больше никогда не соглашалась на повторную встречу. Внутри этой миниатюрной, хрупкой девушки горел дерзкий, своенравный огонь, не терпевший чужой власти.

Резкий скрежет железа о камень разорвал тишину.

Карету с чудовищной силой повело вправо. Лошади истошно заржали, забившись в упряжи, ось жалобно хрустнула, и экипаж накренился, с грохотом соскользнув колесом в глубокую яму. Алейна вскрикнула, ухватившись за кожаный поручень, чтобы не удариться о полированную панель.

– Ваше высочество, оставайтесь внутри! – раздался снаружи глухой, встревоженный голос начальника ее личной стражи.

Она услышала звук обнажаемой стали. Трое лучших воинов ее отца, закаленные ветераны, соскочили с седел, готовые отразить нападение. Алейна затаила дыхание, прижав тонкую ладонь к бешено забившемуся сердцу.

Раздался сухой, синхронный щелчок трех тетив.

Ни криков, ни лязга клинков. Лишь три тяжелых, влажных звука пробитой плоти и синхронный, глухой стук падающих на землю тел. Черные оперенные стрелы ударили без промаха, вонзившись точно в сердца воинов сквозь кольчужные звенья.

– Нет... – сорвался с губ Алейны сдавленный стон. Она зажала рот обеими руками.

Наступила мертвая, противоестественная тишина. Ни шелеста веток, ни топота копыт. Никто не спешил к карете, чтобы забрать сундуки с золотом или взять ее в плен. Невидимые стрелки сделали свое дело с хирургической точностью: они просто лишили ее защиты, сломали карету и растворились в сумерках, оставив одну посреди чужих, опасных земель.

Прошло несколько мучительных минут. Не выдержав неизвестности, Алейна осторожно толкнула перекошенную дверцу.

Холодный вечерний воздух ударил в лицо, заставив вздрогнуть. Лес уже утопал в сизых тенях. На влажной земле, раскинув руки, неподвижно лежали ее стражники. Их остекленевшие глаза смотрели в темнеющее небо, а на кольчугах расплывались темные, почти черные пятна крови.

К горлу подступила тошнота. Алейна отвернулась, часто и прерывисто дыша. Слезы обожгли глаза, но она усилием воли заставила себя успокоиться. Паника означала смерть. Нужно было двигаться. На ней было лишь тяжелое, длинное платье темно-бордового шелка, отороченное золотой тесьмой — слишком приметное, слишком тонкое для ночного холода.

Подхватив пышные подолы озябшими пальцами, принцесса сделала шаг, затем другой, обходя мертвых лошадей. Дорога вела вперед, но куда? Границы в этих краях были размыты, а война между ее империей и союзом Армении и Греции тлела уже века, то затихая, то вспыхивая кровавыми пожарами.

Ветер усиливался, пробирая до костей. Алейна шла наугад по едва заметной тропе, петлявшей среди сосен, пока сквозь густые ветви не блеснули огни. Запахло гарью, дымом костров и... порохом.

Она замедлила шаг, пригнулась и замерла за толстым стволом дуба.

Перед ней расстилался военный лагерь. Ровные ряды брезентовых палаток, часовые с мушкетами, повозки с ядрами и снарядами, лязг железа о железо. Всюду кипела жизнь: солдаты чистили оружие, точили палаши, переговаривались на чужом, незнакомом наречии с резкими гортанными звуками.

Греки. Союзники заклятых врагов ее народа.

У Алейны похолодело внутри. Она забрела прямо в пасть зверю. Если ее обнаружат, дочь великого хана станет самым ценным и желанным трофеем в этой войне.

Внезапно совсем рядом послышались тяжелые шаги сапог, подкованных железом.

– Позиции на восточном склоне укреплены, – донесся низкий, хриплый голос. – Генерал требует отчет до полуночи.

– Дикий лично проверит караулы, – отозвался второй. – Лучше поторопиться, ты знаешь, что бывает с теми, кто тратит его время.

Алейна похолодела еще сильнее. Сердце заколотилось где-то в горле. Она юркнула за серую полуразрушенную каменную колонну — остаток какого-то древнего святилища на краю лагеря. Двое офицеров в тяжелых темно-синих мундирах преклонного возраста прошли буквально в двух шагах от нее. Алейна зажмурилась, вжавшись спиной в ледяной камень, и даже перестала дышать.

Когда шаги наконец затихли, она выглянула из укрытия. Со стороны главного плаца послышался новый шум — смена караула двигалась в ее сторону. Бежать в лес было поздно: на открытом пространстве ее шелковое бордовое платье заметили бы мгновенно.

Единственным спасением казалась большая палатка из плотного темного брезента, стоявшая чуть в стороне от остальных, под сенью раскидистых сосен. Возле нее не было часовых — видимо, никто не смел приближаться к ней без спроса.

Подхватив юбки, Алейна стрелой метнулась к шатру. Откинув тяжелый полог, она скользнула внутрь и замерла, прижавшись к полотну изнутри.

Здесь было темно, сухо и ощутимо теплее. Пахло выделанной кожей, оружейным маслом, воском и тонким ароматом горького табака. Несколько долгих секунд она просто стояла, пытаясь унять бешеный пульс и вслушиваясь в звуки снаружи. Патруль прошел мимо. Никто не поднял тревоги.

Облегченно выдохнув, Алейна начала осторожно осматриваться, привыкая к полумраку, который разгонял лишь слабый свет луны, пробивавшийся сквозь щели в верхнем клапане палатки.

Взгляд ее упал на массивный дубовый стол. На нем лежали развернутые карты с пометками чернилами, компас, тяжелые пистоли и коллекция боевых ножей самых разных форм — от тонких стилетов до изогнутых греческих клинков. На полу стояли ящики с патронами. В глубине шатра виднелась простая солдатская койка, застеленная волчьими шкурами.

Это не было штабом для собраний. Это было личное жилище командира. Человека беспощадного, привыкшего жить войной.

Осознание обожгло сознание, словно кипяток.

«Нужно уходить. Немедленно».

Алейна сделала осторожный шаг назад, не спуская глаз с оружия на столе. Затем еще один. Ее мягкие сапожки ступали бесшумно. Но когда она сделала третий шаг, намереваясь нащупать полог палатки, ее спина неожиданно натолкнулась на что-то несокрушимое.

Это была не стена. И не ткань.

Это было живое, каменное, пышущее жаром тело.

Алейна застыла, скованная первобытным ужасом. Воздух застрял в легких.

Прямо над ее макушкой послышалось ровное, глубокое дыхание. Обжигающий воздух коснулся ее виска, шевельнув тонкую прядку шоколадных волос. За ее спиной возвышался мужчина — огромный, широкоплечий, источавший такую плотную, подавляющую волну силы и опасности, что колени девушки предательски задрожали.

Она медленно, боясь спровоцировать удар, повернула голову.

Перед ней стоял Костас Демас.

Даже при тусклом свете луны его невозможно было спутать ни с кем другим. О «Диком» шептали с благоговейным страхом даже при дворе ее отца. Двадцать семь лет, лучший воин королевства, правая рука короля, не знающий жалости ни к врагам, ни к себе.

Он был невероятно высок и массивен, его мощная грудь и широкие плечи казались высеченными из гранита под простым серым шерстяным колетом. Короткие светлые волосы были слегка взлохмачены ветром, а острые, хищные черты лица казались вылепленными античным скульптором, одержимым войной. Но страшнее всего были его глаза — глубокого, темно-синего цвета грозового моря, холодные, цепкие и пронзительные.

Костас смотрел на нее сверху вниз, и в этом взгляде не было ни капли удивления. Лишь тяжелое, ленивое торжество хищника, обнаружившего в своем логове диковинную добычу.

– И кто же это осмелился забраться в мою палатку? – его голос прозвучал низко, с хриплыми, вибрирующими нотками, от которых по спине Алейны побежали мурашки.

Она попыталась отпрянуть, разорвать эту удушающую близость, но не успела сделать и полушага.

Тяжелая, мозолистая рука Костаса с молниеносной скоростью легла ей на талию, перехватив поперек тела. Пальцы сжали тонкий шелк платья, притягивая принцессу вплотную к его твердому, как стальная кираса, торсу. Алейна охнула от неожиданности, ее руки инстинктивно уперлись в его грудь, ощутив под ладонями бешеный жар и твердость литых мышц.

– Пусти меня! – вскрикнула она, и в ее голосе, вопреки дикому страху, прорезалась та самая врожденная восточная дерзость. – Не смей ко мне прикасаться, варвар!

Костас даже бровью не повел. Уголок его четко очерченных губ дрогнул в едва заметной, насмешливой усмешке. Он чуть наклонился, разглядывая ее лицо, оказавшееся в нескольких дюймах от его собственного.

Его темно-синие глаза скользнули по ее нежным, ангельским чертам, задержались на припухлых, дрожащих от гнева губах и встретились с ее темным, горящим взглядом.

– Варвар? – повторил он тихо, почти интимно, обдавая ее запахом морозной свежести и табака. – Птичка с востока залетела в клетку к волку и пытается клеваться. Какая храбрость. Или глупость?

– Ты не знаешь, кто я! – процедила Алейна, пытаясь вывернуться из его железной хватки, но его рука держала ее намертво, словно стальной обруч. – Если со мной что-то случится, мой отец сотрет твое королевство в пыль!

– Твой отец? – Костас медленно поднял свободную руку и коснулся тыльной стороной пальцев ее шелковистой щеки. Кожа у него была загрубевшей от рукоятей мечей, и это прикосновение обожгло Алейну контрастом. – Дорогой шелк. Глаза цвета южной ночи. Гордыня, которой хватило бы на десятерых генералов... Ты ведь дочь хана, не так ли? Алейна Шах кызы.

Она замерла, пораженная тем, что он назвал ее имя.

– Твоя охрана мертва, принцесса, – продолжал он тем же невозмутимым, ледяным тоном, не отводя от нее глаз. – А ты стоишь в моем лагере. Посреди греческой армии. Без оружия. Без защиты.

– Это вы... Это твои люди напали на карету! – с яростью выдохнула она, забыв о страхе.

– Если бы это были мои люди, тебя бы доставили сюда в цепях, а не на твоих хорошеньких ножках, – холодно парировал Костас. Его взгляд стал темнее, глубже, словно он взвешивал что-то в своей голове. – Но судьба, похоже, решила сделать мне подарок лично.

– Я не стану твоим трофеем, грек, – Алейна вскинула подбородок, глядя ему прямо в глаза. Ее губы сжались в упрямую линию, хотя сердце в груди колотилось так, словно хотело пробить ребра. – Лучше убей меня прямо сейчас.

Костас усмехнулся. В этой усмешке не было теплоты, но промелькнул неподдельный интерес. Он повидал сотни пленных, мужчин и женщин, сильных и слабых. Большинство из них ломались, едва увидев его взгляд или услышав его имя. Но эта хрупкая девчонка, едва достававшая ему до груди, смотрела на него с яростью раненой пантеры.

– Убить? – он склонил голову набок, и его хватка на ее талии стала еще чуть крепче, полностью лишая ее возможности пошевелиться. – Нет, маленькая принцесса. Ты слишком красива, чтобы умирать в этой грязи. И слишком ценна.

– Тогда отпусти!

– Ты вошла сюда сама, – прошептал Костас, наклоняясь так близко, что его дыхание опалило ее ухо. – А из шатра Дикого никто не уходит по своей воле.

Он медленно выпрямился, не отпуская ее, и второй рукой спокойно задернул внутренний клапан палатки, окончательно отрезая их от внешнего мира.

– Теперь ты принадлежишь мне, Алейна. И мы с твоим отцом еще поговорим о цене твоей свободы. Но до тех пор... ты останешься здесь. Рядом со мной.

Алейна тяжело задышала, чувствуя, как захлопнулась невидимая ловушка. Она была пленницей величайшего врага своей империи, чудовища в человеческом обличье. Но, встретившись с его невыносимо синими, холодными глазами, она поклялась себе, что этот Дикий еще пожалеет о том дне, когда решил удержать ее силой.