...

Боль была назойливой, пульсирующей и отвратительно липкой. Пятнадцатилетняя Олеся Быкова шла по больничному коридору третьего этажа, стараясь держаться как можно ровнее и не прижимать неестественно вывернутое левое плечо к телу. Лицо её сохраняло каменную невозмутимость — сказывалась выучка второго курса академии МЧС и три года бокса, — но внутри всё кипело от бешенства.

На тренировке по рукопашному бою курсант Соколов решил применить захват, к которому явно не был готов ни он сам, ни плечевой сустав Олеси. Хруст, резкая вспышка перед глазами, глухой стон сквозь зубы — и вот результат. Тренера удалось заверить, что «это просто ушиб, честно-честно, я прямо сейчас иду к дяде в больницу, он заведующий отделением, всё посмотрит».

Тренер поверил. Но Олеся шла в терапию вовсе не для того, чтобы сдаваться на милость Андрея Евгеньевича.

Если дядя Андрей узнает про вывих, завтрашнему походу наступит конец. А поход был не просто вылазкой в лес на шашлыки — преподаватель ОБЖ отобрал десятку лучших курсантов, выбил альпинистское снаряжение и запланировал недельный марш-бросок со скалолазанием и ночевками в палатках под открытым небом. Олеся ждала этого месяца два. И мысль о том, что из-за идиотского Соколова она проведет каникулы в пыльной четырехкомнатной квартире Быкова, выслушивая его язвительные тирады о «неженском деле», вызывала у нее нервную чесотку.

Андрей Евгеньевич опекал её так, как умел: грубовато, шумно, с бесконечными подколками, но насмерть. Шесть лет назад, когда её маму — младшую сестру Быкова — застрелили прямо в здании суда за принципиальную позицию по какому-то уголовному делу, мир девятилетней Леси раскололся. Родители матери отвернулись от нее еще раньше, когда та родила без мужа, и единственным человеком, забравшим сироту к себе, стал Быков. Он сам переживал развод, терял дочь, но племянницу не отдал никому. Он таскал её с собой на дежурства, пока Любовь Михайловна поила её чаем с баранками, а когда Леся упрямо заявила, что пойдет в МЧС, дядя только крякнул и устроил ей такую медицинскую подготовку, что на вступительных экзаменах преподаватели открывали рты.

«Смотри на этих одноклеточных и запоминай, как делать не надо!» — с этими словами дядя регулярно приставлял её то к одному, то к другому интерну.

Вариантов помощи сейчас было катастрофически мало.

К Купитману идти нельзя: Иван Натанович, конечно, добрый дядька, но коньяк пьет исключительно с Быковым, а значит, сдаст с потрохами через десять минут.

Люба? Старшая медсестра обожала Олесю, но язык за зубами держать физически не умела: один испуганный вздох — и весь терапевтический корпус уже в курсе трагедии.

Оставались интерны. Но кого выбрать? Лобанов вправил бы сустав так, будто чинит заклинивший разводной ключ, а потом забыл бы наложить фиксирующую повязку. Романенко испугался бы гнева главврача Кисегач и самого Быкова и просто сбежал в курилку. Черноус подняла бы панику, залилась краской и побежала бы за Любой. Левин, занудный и начитанный, теоретически справился бы, но этот очкарик три недели назад триумфально отбыл по обмену в Бостон.

Вместо него Быков уже неделю плевался ядом по поводу некоего «заокеанского шпиона» по имени Фил.

Олеся толкнула дверь ординаторской здоровым правым плечом и влетела внутрь, как маленькая черноволосая торпеда.

За столом сидел молодой парень. Светлые волосы, слишком аккуратный вид, свежий белый халат без единого пятнышка и лицо человека, который искренне пытается понять, почему в русских историях болезни анамнез пишется почерком пьяного каллиграфа.

– Привет, – бросила Олеся, запирая за собой дверь на защелку.

Парень вздрогнул, поднял чистые голубые глаза и вежливо, чуть нараспев произнес:

– Здравствуйте. Вы… заблудились? Здесь ординаторская. Посторонним нельзя.

– Я не посторонняя, я племянница Быкова. Ты Фил Ричардс, да? Американец?

Фил заметно напрягся, словно фамилия Быкова активировала в нем рефлекс самосохранения.

– Да, я Фил. А вы… почему вы так держите руку?

– Потому что у меня передний вывих плечевого сустава, – без церемоний отрезала Олеся, подходя к столу и упираясь в него здоровой рукой. Светло-карие глаза девушки смотрели цепко, вызывающе. – И ты мне его сейчас вправишь. Тихо, быстро и без лишних свидетелей.

Фил моргнул, переваривая информацию.

– Что? Нет-нет, исключено. Если вы травмированы, нужно сделать рентген, оформить карту в приемном покое и… подождите, если вы родственница доктора Быкова, почему вы не идете к нему?

– Потому что если я пойду к нему, он закроет меня дома на ключ, отберет снарягу и заставит неделю зубрить фармсправочник! – зашипела Леся, поморщившись от новой волны ноющей боли. – У меня завтра поход в горы. С группой. Неделя альпинизма. Если сустав не на месте — меня снимут с маршрута.

– Поход? С вывихом?! – Фил округлил глаза, искренне поражаясь загадочной русской логике. – Вы с ума сошли! Вам нужна иммобилизация минимум на три недели! Какой альпинизм?!

– Повязку я сама сделаю, эластичным бинтом замотаю, тяжести левой рукой таскать не буду, только на подстраховке постою, – затараторила Олеся, сокращая дистанцию. – Слушай сюда, Ричардс. Ты же в Америке учился? Вы там проходите протоколы неотложки до автоматизма. Метод Джанелидзе или Гиппократа знаешь? Руки из плеч растут?

– Конечно, знаю, но…

– Ну так вправь! Если сделаешь — я тебе все слабые места Быкова сдам. Расскажу, когда он добреет, какой чай пьет, на какую тему его нельзя выводить из себя и где он прячет коньяк, который у Купитмана тырит. А если откажешься… – Олеся прищурилась, включая фирменный быковский прищур. – Я прямо сейчас упаду на пол, заору благим матом и скажу дяде Андрею, что это ты меня толкнул. Как думаешь, сколько дежурств он тебе выпишет? До второго пришествия хватит?

Фил побледнел. В его глазах отразилась вся трагедия человека, столкнувшегося с чистым, концентрированным хаосом русской медицины и семейством Быковых в частности.

– Вы… вы шантажистка, – тихо выговорил он с легким акцентом.

– Я кадет МЧС, – гордо парировала Олеся. – У нас это называется тактическим маневром. Пошли в процедурную, пока тут пусто. Живо.

Процедурный кабинет на третьем этаже в этот предвечерний час был пуст: дневные капельницы закончились, а ночные сестры еще не заступили. Фил нервно оглядывался, натягивая стерильные перчатки, пока Олеся запрыгивала на высокую кушетку.

– Снимайте куртку. И… рубашку придется расстегнуть, мне нужен доступ к надплечью, чтобы контролировать головку кости, – вздохнул Фил, окончательно смирившись со своей участью. Врачебный долг и страх перед гневом Быкова сплелись в нем в странный клубок.

– Без проблем, – бросила Леся.

Она стянула куртку, шипя сквозь зубы, и здоровой рукой торопливо расщелкнула верхние пуговицы форменной рубашки, обнажая плечо и ключицу. Под рубашкой была плотная спортивная майка-борцовка. Фила это зрелище ничуть не смутило: в американских клиниках его приучили к абсолютной десексуализации пациента, да и в Бостоне его ждала Джессика, мысли о которой грели куда сильнее, чем любые виды вокруг. Сейчас перед ним был просто пациент с явной деформацией дельтовидной мышцы.

– Расслабьтесь, – Фил подошел ближе, аккуратно пальпируя сустав. – Если будете зажиматься, мышцы не пустят головку кости обратно во впадину.

– Легко сказать «расслабьтесь», когда тебя сейчас ломать будут, – буркнула Олеся, отворачивая лицо к стене и сжимая край кушетки здоровой рукой до побелевших костяшек.

– Я не буду ломать. Метод Кохера. Главное — выдохните.

Фил действовал удивительно плавно и уверенно. Он мягко захватил ее согнутую в локте руку, привел ее к туловищу и начал плавную ротацию кнаружи. Олеся зажмурилась, прерывисто вдохнула, готовясь терпеть адскую боль, но американец делал всё с хирургической точностью.

– Теперь тракция вперед… – тихо пробормотал Фил себе под нос по-английски. – And… push.

Раздался глухой, упругий щелчок.

Острая боль мгновенно сменилась тупой, разливающейся волной тяжести, но сустав встал на место. Воздух с шумом вырвался из груди Олеси, она обмякла, тяжело дыша, и запрокинула голову.

– Черт… Молодец, американец, – выдохнула она, слабо улыбаясь. – Реально спец…

– Всё, теперь быстро надевайте… – начал Фил, отступая на шаг и стягивая перчатки.

Договорить он не успел.

Дверь процедурного кабинета распахнулась с таким грохотом, будто ее вышибли тараном.

– Так, пьем контрабандный чай в стерильной зоне?! – раздался от порога громовой, ядовитый бас Быкова. – Я кому сказал, что спирт для дезинфекции, а не для…

Слова застряли у Андрея Евгеньевича в горле.

Картина, открывшаяся его взору, не просто не вписывалась в рамки устава больницы — она взрывала мозг.

На кушетке сидела его пятнадцатилетняя племянница. Рубашка расстегнута и сползла с плеча, волосы растрепаны, щеки горят лихорадочным румянцем, дыхание сбитое. Над ней, склонившись на расстоянии полуметра, стоял новенький интерн Ричардс с абсолютно безумными глазами, перепачканными тальком руками и тяжело вздымающейся грудью.

В процедурной повисла мертвая, звенящая тишина. Слышно было только, как в углу монотонно капает вода из неплотно закрытого крана.

Лицо Быкова сначала вытянулось, затем медленно налилось густым багровым цветом. Брови взлетели вверх, а в глазах зажглись такие инфернальные костры, что даже флегматичный Фил инстинктивно вжал голову в плечи.

– Это… что… такое? – очень тихо, зловещим шепотом произнес Быков. Пауза между каждым словом могла бы заморозить кипяток.

– Доктор Быков, это совсем не то, о чем вы подумали! – выпалил Фил, выставляя вперед ладони.

– Молчать, заморский супостат! – внезапно рявкнул Быков так, что звякнули склянки на металлическом столике. – Ты… ты что здесь устроил, развратник колониальный?! Ты кого сюда затащил?! Ты на кого свои буржуйские клешни распустил, животное педофилическое?! Ей пятнадцать лет! Пятнадцать! Я тебя сейчас лично на органы разберу, без анестезии, и в банках по отделению расставлю!

– Дядя Андрей, прекрати орать! – рявкнула в ответ Олеся, торопливо натягивая рубашку на больное плечо и морщась от резкого движения. – Ты больной, что ли?! Он мне плечо вправлял!

Быков осекся на полуслове. Его яростный взгляд метнулся от Фила к Олесе, затем на ее руку, на застегивающиеся дрожащими пальцами пуговицы, на неестественную осторожность в движениях левого плеча.

Ярость за секунду трансформировалась из ревниво-опекунской во врачебно-следственную.

– Какое плечо? – глухо спросил он, прищурившись.

– Обыкновенное. Левое, – буркнула Леся, поняв, что план рухнул окончательно. – Вывих на спарринге.

Быков медленно подошел к кушетке. Он напрочь проигнорировал присутствие Фила, осторожно взял племянницу за локоть, профессионально ощупал плечевой сустав, проверил чувствительность пальцев и амплитуду. Движения его были предельно аккуратными, почти нежными, но лицо оставалось темнее грозовой тучи.

– Свежий, – констатировал Быков. Затем поднял глаза на Фила. – Ты вправлял?

– Да, сэр… то есть, доктор Быков. Метод Кохера. Всё прошло без осложнений, головка встала идеально, нервы не задеты, – торопливо отрапортовал Фил, надеясь на профессиональное снисхождение.

– Без осложнений? – переспросил Быков вкрадчивым голосом. – Без осложнений, говоришь? А рентген до вправления где, Гиппократ ты недобитый?! А снимок на предмет краевого перелома суставной впадины лопатки?! А фиксация где?! Ты почему ее в травму не отвел, сказочный ты житель Манхэттена?!

– Она сказала… – начал было Фил, но Олеся перебила.

– Я ему приказала! Я сказала, что если он не вправит, я устрою скандал! Он вообще ни при чем, дядя!

Быков медленно перевел взгляд на племянницу. В воздухе запахло грозой пострашнее первой.

– Ты… приказала? – Быков скрестил руки на груди. – То есть, моя единственная, глубоко ненормальная родственница получает на своих дурацких боях травму, втихаря пробирается в мое отделение, берет в заложники тупого иностранного интерна, заставляет его нарушать все существующие протоколы Минздрава… И ради чего? Ради чего этот цирк с конями, Леся?!

Олеся упрямо вздернула подбородок:

– Ради похода. Завтра отъезд. На скалы.

Быков замер. Несколько секунд он просто смотрел на нее, словно пытаясь осознать глубину человеческого безумия. Потом нервно хохотнул, потер переносицу и снова взорвался:

– На скалы?! В поход?! С вывихнутым плечом?! Ты совсем берега потеряла, курсант недоделанный?! Ты с горы сорваться захотела, чтобы я потом твои бренные останки по ущельям соскребал?! Фига тебе, а не поход! Жирная, фигурная, железобетонная фига!

– Дядя Андрей! – возмущенно вскрикнула Олеся. – Я всё рассчитала! Я бы…

– Молчать! – отрезал Быков. – Значит так. Итоги нашей замечательной самодеятельности. Мистер Ричардс!

Фил вытянулся в струнку.

– Да?

– За проявленный клинический идиотизм, пособничество диверсантам и проведение манипуляций без рентгенологического контроля — семь ночных дежурств подряд! Будешь жить здесь, спать на каталке и питаться клизмами!

– Дядя, это несправедливо! – закричала Леся, соскакивая с кушетки. – Я на него надавила! Он вообще отказывался! Семь ночей — это издевательство, он с копыт свалится! Снизь, ну правда!

Быков смерил племянницу тяжелым взглядом, потом посмотрел на бледного, как простыня, Фила.

– Три, – процедил Андрей Евгеньевич. – Три ночных дежурства. Только потому, что сустав ты вправил чисто, руки у тебя не из филейной части растут, и за то, что вступился за эту террористку. Марш в ординаторскую, Ричардс, с глаз моих, пока я не передумал!

Фил не заставил себя просить дважды. Пробормотав сдавленное «спасибо» и бросив на Олесю полный сочувствия взгляд, он буквально вылетел из процедурной.

Олеся осталась один на один с опекуном. Быков тяжело вздохнул, подошел к шкафу, достал эластичный бинт и косыночную повязку.

– Руку давай.

– Сам же сказал — фиксация нужна жесткая, – огрызнулась Леся, но руку протянула.

– Поедем в травму, сделаем снимок, наложат ортез. А сейчас — зафиксирую, чтоб не дергала, – ворчал Быков, ловко и бережно пеленая ее плечо. – А теперь о твоем наказании, чудо в перьях. Неделя ареста.

– Дядя…

– Домашнего ареста! Но поскольку дома ты разнесешь мне всю мебель от скуки, рабочее время ты будешь проводить здесь. Со мной. Будешь сидеть в моем кабинете, зубрить анатомию суставов и выносить утки, если я посчитаю нужным. В походы она собралась… Спасательница Малибу, блин.

– Ты тиран, Быков, – прошептала Леся, глядя в пол. Плечо ныло, но обида за сорванный поход жгла куда сильнее.

– Я твой опекун. Моя задача — сделать так, чтобы ты дожила до совершеннолетия целой и относительно вменяемой. Хотя со вторым я, кажется, уже опоздал.

---

Дома они оказались только к девяти вечера. Рука Олеси была надежно упакована в плотный бандаж, снимок показал, что переломов нет, но Быков всё равно не унимался.

На кухне свистел чайник. Олеся сидела на табуретке, угрюмо ковыряя вилкой макароны с сыром, когда Быков, налив две кружки чая, тяжело опустился напротив.

– Так, – начал он, постучав пальцами по столу. – Про поход и травмы мы поговорили. Теперь поговорим о второй части марлезонского балета.

Олеся насторожилась.

– О какой еще части?

– О той самой, где ты, девица пубертатного периода, заперлась в процедурной с половозрелым американским интерном и расстегивала перед ним рубашку.

Леся поперхнулась чаем:

– Ты издеваешься?! Я же тебе сказала — это было нужно для вправления!

– Сегодня для вправления, а завтра для чего?! – Быков включил менторский тон, подперев подбородок ладонью и буравя ее взглядом. – Ты думаешь, если ты курсант в берцах, то законы природы на тебя не действуют? У мужиков, Лесенька, мозги устроены примитивно, как ампула с физраствором. Ты ему плечо показываешь, а у него в голове уже марш Мендельсона и мысли о демографическом взрыве!

– Дядя Андрей, прекрати! – Олеся покраснела до корней волос. – У него девушка есть в Америке! И вообще, врачи — существа бесполые! Ты сам мне это говорил на первом курсе!

– Врачи — да, но интерны еще не до конца эволюционировали в людей, не то что во врачей! – не сдавался Быков. – Значит так. Слушай сюда лекцию по половому воспитанию номер один. Если какой-нибудь… самец, будь то американец, курсант твой из академии или вообще кто угодно, начинает проявлять повышенный анатомический интерес к твоей персоне вне рамок медицинского осмотра…

– Дядя, мне пятнадцать лет, я нормативы по стрельбе сдаю и знаю про контрацепцию больше, чем половина твоих интернов! Нам в академии всё читали!

– Мне плевать, что вам там читали твои МЧСники! – отрезал Быков, яростно размешивая сахар в кружке. – Я повторять не буду. Дистанция — полтора метра. Любые романтические поползновения пресекаются прямым ударом правой. Левая у тебя всё равно сейчас на привязи. Если кто-то полезет целоваться — бьешь в челюсть, потом зовешь меня, я прихожу и добиваю стетоскопом. Уяснила?

Олеся закатила глаза к потолку, но сквозь раздражение пробилась слабая, едва заметная улыбка. В этом был весь Быков: невыносимый, язвительный, вечно орущий, но готовый перегрызть глотку любому за нее.

– Уяснила, товарищ заведующий, – вздохнула она, отпивая чай. – А Фил всё-таки нормальный парень. Рука почти не болит.

Быков фыркнул в кружку, пряча усмешку в усах:

– Нормальный он… Амеба бестолковая. Завтра на дежурстве я ему такую реабилитологию устрою — до самого Вашингтона пешком пойдет. Ешь давай и спать иди. Завтра в восемь утра подъем. В больницу поедешь. Будешь у меня истории болезней переписывать. Альпинистка, блин.