Fh

Сырость подвала пропитала легкие Шоты Айзавы, превратив каждый вдох в тяжелое, хриплое испытание. Его тело, когда-то тренированный инструмент правосудия, теперь напоминало груду плохо собранных обломков. Сломанные ребра при каждом движении впивались в плоть, а многочисленные гематомы на лице мешали полностью открыть левый глаз.

Дверь его «комнаты» — по сути, облагороженной камеры с кроватью и столом — скрипнула. Шота не шелохнулся. Он сидел на полу, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел в пустоту.

– Ты пропустил обед, Шота, – раздался вкрадчивый, хриплый голос Шигараки Томуры.

Лидер Лиги злодеев вошел, почесывая шею. Его движения были дергаными, нервными. Он подошел ближе и присел на корточки перед героем, не скрывая своего превосходства.

– Мои люди стараются, готовят, а ты воротишь нос. Неблагодарно. Ты же знаешь, что бывает за нарушение распорядка.

Айзава медленно поднял взгляд. Его глаза, лишенные привычных капель, были красными от лопнувших сосудов и хронической усталости.

– Ты можешь убить меня прямо сейчас, Шигараки. Это сэкономит нам обоим массу времени.

Томура рассмеялся — сухим, неприятным смехом, похожим на шорох наждачной бумаги.

– О нет, ты слишком ценный экспонат. Сотриголова в рядах Лиги... это будет идеальный финал для общества героев. Ты расскажешь мне всё о наследнике Всемогущего. Рано или поздно. А пока... у нас есть новые способы сделать тебя покладистее.

Шигараки кивнул кому-то в коридоре. В комнату вошел Даби, держа в руках небольшой металлический кейс. В его глазах плясали искры безумного веселья.

– Знаешь, Сотка, – Даби присел рядом, доставая из кейса шприц с мутной жидкостью, – мы долго думали, как сломать твою железную волю. Пытки плоти тебе привычны, ты их терпишь как святой мученик. Но химия... химия не спрашивает разрешения у твоего духа.

– Пошел ты, – выплюнул Айзава, пытаясь дернуться, но скованные за спиной руки и общая слабость не оставили ему шанса.

Даби грубо схватил его за волосы, оттягивая голову назад, пока Шигараки удерживал его плечи. Игла вошла в вену на шее с пугающей легкостью.

– Это новый состав, – прошептал Томура прямо в ухо Шоте, пока тот содрогался от мгновенного жара, разливающегося по венам. – Он обостряет чувства. Боль становится ярче, страх — глубже, а потребность в ком-то... невыносимой. Наслаждайся приходом.

Злодеи вышли, оставив Айзаву наедине с нарастающим кошмаром. Стены начали плавиться, цвета стали неестественно яркими, а тишина взорвалась звоном тысячи колоколов. Его сознание начало расслаиваться.

Прошло несколько часов или, возможно, вечность. Дверь снова открылась. Шота лежал на полу, задыхаясь, его кожа горела, словно его облили кислотой. Каждое прикосновение одежды к телу ощущалось как удар плетью.

В проеме показался высокий силуэт, окутанный темным туманом. Курогири.

При виде него Айзаву захлестнула волна тошноты, более сильная, чем действие наркотика. Это был не просто враг. Это был труп его лучшего друга, Оборо Ширакумо, оскверненный и перешитый в верного пса Лиги.

– Уходи... – прохрипел Шота, пытаясь отползти в угол. – Убирайся, мразь...

Курогири не ответил. Он плавно скользнул в комнату, неся поднос с едой и стакан воды. Его желтые глаза-щели внимательно следили за каждым конвульсивным движением героя.

– Вам нужно поесть, Айзава-сан, – голос Курогири был ровным, лишенным эмоций, но в его глубине Шоте чудились отголоски того, прежнего смеха, который он слышал в школьные годы.

– Не называй... моё имя... своим поганым ртом, – Шота зажмурился, но наркотик заставлял его видеть образ Оборо даже сквозь закрытые веки. Голубые волосы, широкая улыбка... и эта тьма, поглотившая всё.

Курогири поставил поднос на стол и подошел к Айзаве. Он опустился на одно колено. Его рука, состоящая из плотного тумана, потянулась к лицу героя. Шота дернулся, но туман был холодным и странно успокаивающим на фоне огня, сжигающего его изнутри.

– Шигараки Томура приказал мне следить за вашим состоянием, – произнес Курогири. – Ваше сопротивление бесполезно. Вы лишь продлеваете свои страдания.

– Ты... ты знаешь, кто ты? – Айзава внезапно схватил Курогири за край его форменного жилета, глядя в пустоту тумана с отчаянием и яростью. – Ты помнишь академию? Помнишь облака? Помнишь нас, Оборо?!

В комнате повисла тяжелая тишина. Туман вокруг головы Курогири на мгновение заколыхался, сменив форму, словно внутри него происходила борьба. Но через секунду он снова стал стабильным.

– Я — Курогири. Я служу Лиге Злодеев. Ваше прошлое не имеет значения.

– Ложь... – прошептал Айзава, чувствуя, как силы покидают его. – Ты просто оболочка.

Наркотик сделал свое дело: агрессия сменилась апатией и пугающей уязвимостью. Шота почувствовал, как по щекам потекли слезы, которые он не мог контролировать. Тело предавало его. Жажда человеческого тепла, вызванная препаратом, стала невыносимой, даже если это тепло исходило от монстра, носящего лицо его друга.

Курогири, заметив его состояние, медленно притянул Айзаву к себе. Это не было актом милосердия в обычном понимании — скорее, холодная забота о сохранности ценного ресурса. Но для Шоты, чей разум был затуманен, это объятие стало пыткой и спасением одновременно.

– Тебе больно, – констатировал Курогири.

– Убей меня... пожалуйста... – Шота уткнулся лбом в холодную ткань жилета злодея. Его била крупная дрожь.

– Мой приказ — сохранить вам жизнь. И сделать так, чтобы вы захотели остаться.

Курогири приподнял лицо Айзавы. В этом жесте было что-то пугающе интимное. Под действием химикатов Шота видел перед собой не туманного монстра, а искаженную версию Оборо, которая смотрела на него с печалью.

– Шигараки-сама разрешил мне использовать любые методы, чтобы сломить ваше упорство, – прошептал Курогири. – Если вы не хотите говорить, вы будете чувствовать.

Он прижал Айзаву к кровати. Шота не сопротивлялся — у него просто не осталось воли. Когда холодные руки-туман начали расстегивать его одежду, он лишь смотрел в потолок, где тени танцевали безумный вальс.

– Я ненавижу тебя, – прошептал Айзава, когда губы Курогири (или то, что ими имитировалось) коснулись его шеи.

– Я знаю, – ответил туман.

Это не был секс в обычном понимании. Это было методичное разрушение остатков личности. Курогири действовал с хирургической точностью, используя знания о человеческой анатомии и усиленную наркотиком чувствительность Шоты. Каждое движение вызывало у героя вспышки невыносимого удовольствия, смешанного с глубоким, разъедающим отвращением к самому себе.

Айзава кричал, когда его тело выгибалось в экстазе, который он не хотел испытывать. Он плакал, выкликая имя друга, а Курогири лишь продолжал, оставаясь бесстрастным наблюдателем его падения.

– Ты мой, Шота, – послышалось в голове Айзавы, хотя он не был уверен, произнес ли это Курогири или это был плод его собственного безумия. – Лига — твой новый дом. Здесь тебе не нужно быть героем. Здесь ты можешь просто быть сломленным.

Когда всё закончилось, Курогири аккуратно укрыл его одеялом. Шота лежал неподвижно, глядя в стену пустыми глазами. Его дух был не просто растоптан — он был вывернут наизнанку.

– Завтра Шигараки-сама снова придет к вам, – сказал Курогири, стоя у двери. – Надеюсь, вы будете более разговорчивы.

Дверь закрылась, щелкнул замок. Айзава свернулся калачиком, обнимая себя руками. От него пахло туманом, озоном и собственной слабостью. Он знал, что завтра всё повторится. И самое страшное было в том, что часть его — та, что была отравлена наркотиком и горем — уже начала ждать этого возвращения.

В углу комнаты, в тенях, ему почудился призрак юного Ширакумо, который печально качал головой. Айзава закрыл глаза, желая только одного: чтобы этот кошмар превратился в вечный сон, из которого нет возврата. Но в мире злодеев даже смерть была роскошью, которую ему не собирались позволять.