Любовное повидло

Солнце нещадно припекало макушки, а дорога через дальнее поле Тридевятого царства казалась бесконечной. Толстый, тяжело отдуваясь, вытер пот со лба широким рукавом и остановился, уперев руки в бока. Его живот, привыкший к регулярным пирогам с капустой, сегодня явно протестовал против долгого марш-броска.

– Послушай, Тонкий, – прохрипел он, глядя на спину брата, которая маячила впереди, – я больше не могу. У меня в сапогах уже не ноги, а два горячих пирожка. Давай присядем, а?

Тонкий, чья фигура напоминала сухую жердь, даже не обернулся. Он лишь прибавил шагу, нервно поправляя сползающую на нос шапку.

– Не ной, – отрезал он. – Мы должны добраться до ярмарки раньше, чем там раскупят все выгодные заказы. Иван с Волком сейчас в разъездах, в царстве бардак, а значит, для таких предприимчивых людей, как мы, открываются горизонты!

– Горизонты — это хорошо, – вздохнул Толстый, усаживаясь прямо на траву у края огорода, заросшего высокими подсолнухами. – Но мой личный горизонт сейчас сузился до размеров одной маленькой крынки с молоком.

Тонкий остановился, собираясь выдать очередную порцию нотаций, но вдруг замер. Его глаза расширились, а палец, поднятый вверх для пущей убедительности, задрожал.

– Толстый... ты это видишь?

– Что? Сметану? – Толстый с надеждой обернулся.

Посреди огорода, среди увядающей ботвы и гигантских тыкв, стояло чучело. Оно было странным даже по меркам их сказочного мира. Вместо старого рваного кафтана на нем красовался вполне приличный, хоть и побитый молью фрак. Голова, сделанная из мешковины, была увенчана помятым цилиндром, а вместо лица красовалась нарисованная углем ехидная ухмылка.

– Ну, пугало. И что? – буркнул Толстый. – Первый раз огородную страшилку видишь?

– Оно... оно на меня посмотрело, – прошептал Тонкий, пятясь назад.

В этот момент пугало шевельнулось. Раздался сухой скрип соломы, и фигура медленно повернула голову в их сторону. Нарисованные глаза вдруг вспыхнули малиновым светом, а ухмылка искривилась, становясь пугающе живой.

– Добрый день, господа, – раздался вкрадчивый, сиплый голос, от которого у братьев мурашки пробежали по спинам. – Неужели вы решили, что в такой жаркий день приличным людям стоит спорить из-за пустяков?

Братья вскрикнули в унисон. Толстый попытался вскочить, но запутался в собственных полах и повалился обратно, а Тонкий просто спрятался за его широкую спину.

– Ты... ты кто такой? – заикаясь, спросил Тонкий.

– Позвольте представиться, – пугало грациозно, насколько позволяли деревянные сочленения, сошло с шеста. – Пал Палыч. Владелец этих угодий и, с недавних пор, главный технолог по производству... счастья.

Пал Палыч взмахнул рукой, и из его рукава, вместо ожидаемой соломы, потекла густая, ароматная струя темно-красного повидла. Запахло малиной, вишней и чем-то дурманящим, от чего у Толстого мгновенно потекли слюнки.

– Повидло? – Толстый зачарованно смотрел, как сладкая масса собирается в аккуратную лужицу на огромном листе лопуха, который Пал Палыч предусмотрительно подставил.

– Не просто повидло, мой дорогой друг, – Пал Палыч сделал шаг вперед, его соломенные ноги шуршали по сухой земле. – Это квинтэссенция радости. Один глоток — и все ваши тревоги, все ваши ссоры с братом исчезнут, как утренняя дымка.

Тонкий, который всегда был подозрительнее, высунулся из-за плеча брата.

– Бесплатно, что ли? В нашем царстве даже за «спасибо» в лоб получить можно. Чего тебе от нас надо, соломенная башка?

Пал Палыч притворно вздохнул, приложив руку к мешковине в районе сердца.

– Какая грубость! Я лишь ищу достойных партнеров. Людей с... широким кругозором. И широкой душой.

Он протянул лопух с повидлом Толстому. Тот, не в силах сопротивляться аромату, зачерпнул пальцем густую массу и отправил в рот. Глаза его тут же закатились от восторга.

– О-о-о... Тонкий, ты попробуй! Это же... это же как будто тебя облако обняло!

Тонкий фыркнул, но, глядя на блаженное лицо брата, не выдержал и тоже прикоснулся к сладости. В ту же секунду мир вокруг него окрасился в розовые тона. Раздражение на Толстого, жара, страх перед пугалом — всё ушло. Осталась только бесконечная любовь к миру и особенно к этому странному, элегантному господину в цилиндре.

– Пал Палыч, – пролепетал Тонкий, чувствуя, как ноги становятся ватными. – Вы... вы просто гений. И как мы раньше жили без этого?

– Вот и я говорю, – Пал Палыч мягко положил свои длинные, обмотанные бечевкой руки на плечи братьев. – Зачем вам ярмарка? Зачем вам эти хлопоты? Оставайтесь со мной. Мы наладим производство. Мы зальем этим повидлом всё Тридевятое! Люди перестанут воевать, перестанут спорить... они будут просто есть и улыбаться. Под моим чутким руководством.

Прошло три дня. Березовая роща у огорода превратилась в странный лагерь. Толстый и Тонкий, перепачканные малиновым соком с ног до головы, трудились не покладая рук. Они строили чаны, таскали дрова и разливали бесконечные потоки повидла по горшкам.

Однако действие сладости начало давать побочные эффекты. Любовь и согласие сменились странной, тягучей меланхолией, которая то и дело переходила в истерические припадки.

– Ты опять положил меньше сахара в третью кадушку! – взвизгнул Тонкий, размахивая черпаком перед носом брата. – Ты хочешь всё испортить? Пал Палыч будет недоволен!

– Да я вообще не клал сахар, он сам там берется! – огрызнулся Толстый, вытирая липкий лоб. – И вообще, Тонкий, ты стал какой-то... дерганый. Тебе бы еще повидла поесть.

– Я не хочу повидла! – Тонкий вдруг бросил черпак и сел на землю, обхватив колени. – Я хочу нормальных щей. С чесноком. И чтобы ты на меня орал из-за того, что я быстро иду, а не из-за того, что я «недостаточно вдохновенно перемешиваю сироп».

Пал Палыч, наблюдавший за сценой с вершины своего шеста (куда он периодически возвращался для «подзарядки»), плавно соскользнул вниз.

– Мои дорогие, что за шум? – Его голос теперь звучал более властно, в нем прорезались металлические нотки. – Мы же договорились: никакой ругани. Ругань портит вкус продукта.

– Да пошел ты со своим продуктом! – внезапно выкрикнул Толстый, поднимаясь. – У меня от него всё нутро слиплось! И брат мой, хоть и зануда, но он мой брат, а не твой раб на галерах!

Пал Палыч сузил глаза-угольки.

– О, как мы заговорили. А ведь без моего повидла вы — просто двое неудачников, которые не могут дойти до соседней деревни, не переругавшись в пух и прах. Я дал вам смысл! Я дал вам гармонию!

– Гармонию? – Тонкий вскочил, обретая прежнюю прыть. – Да ты нас просто дурманишь! Толстый, смотри, у него из-под цилиндра не солома торчит, а какие-то присоски!

Братья переглянулись. Годы совместных передряг, мелких краж и побегов от стражи не прошли даром. В критический момент их разногласия испарялись, уступая место инстинкту самосохранения.

– Значит так, Палыч, – Толстый подхватил тяжелое ведро, полное липкой массы. – Мы увольняемся. Без выходного пособия.

– Вы никуда не уйдете, – прошипело пугало. Его руки начали удлиняться, превращаясь в гибкие лозы, по которым пульсировало темное повидло. – Вы — моя лучшая рекламная кампания. Два сапога пара, сладкая парочка...

– Ах ты, вешалка огородная! – Тонкий схватил охапку сухой травы и огниво, которое всегда носил в потайном кармане. – Толстый, прикрой!

Толстый, не раздумывая, швырнул ведро с повидлом прямо в лицо Пал Палычу. Сладкая масса облепила мешковину, цилиндр и нарисованные глаза. Пугало взвыло, пытаясь отодрать липкую субстанцию, которая теперь работала против него.

– Получай, десерт ходячий! – Тонкий чиркнул огнивом, и сухая трава вспыхнула.

Он не собирался сжигать всё поле, но пугало, состоявшее из сухой соломы и горючего сахара, было идеальной мишенью. Увидев огонь, Пал Палыч в ужасе отпрянул.

– Нет! Только не пламя! Моя консистенция! Моя карамелизация!

– Бежим! – скомандовал Тонкий, хватая брата за руку.

Они неслись через подсолнухи, не разбирая дороги. Сзади слышались крики Пал Палыча, который, кажется, пытался потушить себя собственным повидлом, создавая вокруг облака сладкого пара.

Братья остановились только у самого леса, когда огород остался далеко позади, а запах малины сменился свежим ароматом хвои.

Оба рухнули на траву, тяжело дыша. Толстый посмотрел на свои липкие руки и с отвращением вытер их о мох.

– Слышь, Тонкий... – пропыхтел он.

– Ну чего тебе? – отозвался брат, пытаясь расправить помятую шапку.

– Я это... извини, что орал на тебя там, у чанов. Ты прав был, подозрительное это дело — бесплатное счастье.

Тонкий помолчал, глядя на закатное небо. Его лицо, обычно выражавшее лишь крайнюю степень озабоченности наживой, вдруг смягчилось.

– Да ладно. Ты тоже извини. Я тебя всё время подгоняю, а у тебя, может, ритм жизни такой... размеренный.

Они посидели в тишине несколько минут.

– Слушай, Толстый, – вдруг сказал Тонкий, хитро прищурившись. – А повидло-то всё-таки было вкусное. Первые пять минут.

– Вкусное, – согласился Толстый. – Но я теперь на варенье полгода смотреть не смогу. Давай лучше дойдем до деревни и купим...

– Селедки? – подсказал Тонкий.

– С луком! – радостно подтвердил Толстый.

– И с черным хлебом, – добавил Тонкий, поднимаясь и протягивая руку брату. – Пошли, горе луковое. До ярмарки еще верст пять, если через овраг срежем.

– Только чур, ты не бежишь как ошпаренный, – проворчал Толстый, поднимаясь.

– Постараюсь. Но ничего не обещаю!

И они пошли дальше по дороге, двое братьев — один длинный, другой широкий, — продолжая спорить, ругаться и подначивать друг друга, но теперь в их голосах не было липкой сладости Пал Палыча. Была только обычная, немного ворчливая, но настоящая жизнь Тридевятого царства. А где-то позади, в остывающем огороде, одно очень расстроенное пугало пыталось отмыть цилиндр от карамели, клянясь, что в следующий раз попробует манипулировать людьми с помощью горчицы. Она, по крайней мере, не так быстро загорается.