Эльфы

Солнце едва перевалило за полдень, когда Нэльэар закончила развешивать белье. В эльфийских садах Этернии, где она выросла, одежда высыхала мгновенно под воздействием магических потоков, а здесь, в человеческой деревне на окраине королевства, приходилось полагаться на капризный ветер и милость неба.

Её золотистые волосы, длиной до самых колен, были туго заплетены в толстую косу, чтобы не мешались при работе, но даже так несколько прядей выбились, сияя на солнце чистым золотом. Бледная, почти прозрачная кожа принцессы плохо переносила грубое крестьянское солнце — на щеках проступил едва заметный розовый румянец, который Ханс называл «поцелуем зари».

Нэльэар вздохнула, поправляя подол простого льняного платья. Оно было чистым, но грубым, совсем не похожим на те шелка, что ласкали её тело ещё два года назад.

– Нэль, ты опять застыла? – Громовой голос Магды, матери Ханса, донёсся из открытого окна кухни. – Младенец вот-вот проснется, а у нас ещё пироги не в печи!

– Иду, матушка Магда, – мягко отозвалась Нэльэар. Её голос, подобный звону серебряных колокольчиков, всегда заставлял деревенских на мгновение умолкать.

Она вошла в тесную избу, где пахло сушёными травами, свежим хлебом и немытыми телами большой семьи. У Ханса было четверо братьев и три сестры, и все они ютились в этом доме, пока он не достроил их собственную хижину на краю леса.

Нэльэар подошла к столу, где уже стояла кадка с тестом. Её руки, тонкие и изящные, привыкшие к игре на арфе и переписыванию древних свитков, теперь уверенно погрузились в липкую массу. Она знала этикет двенадцати королевств, могла цитировать поэтов на пяти языках, но сейчас её главной задачей было накормить ораву голодных мужчин, возвращающихся с покоса.

– Опять ты его гладишь, а не бьешь, – проворчала Магда, хотя в её глазах уже не было той враждебности, с которой она встретила «ушастую фифу» год назад. – Тесто силу любит, девка. Как и мужик.

Нэльэар лишь кротко улыбнулась. Она знала, что её магия — та, что текла в крови, — невольно переходит в еду. Пироги, которые пекла принцесса, исцеляли легкую простуду и придавали сил на весь день, хотя сами крестьяне списывали это на «хороший урожай».

В углу, в колыбели, вытесанной из цельного куска дуба, зашевелился сверток. Нэльэар тут же вытерла руки о передник и бросилась к сыну.

Маленький Алэрин открыл глаза. Они были карими, как у отца, но разрез глаз и легкая заостренность ушек выдавали его происхождение. Кожа малыша была смуглее, чем у матери, но нежнее, чем у любого человеческого ребенка.

– Мой маленький принц, – прошептала она, прижимая его к груди.

– Не называй его так, – раздался голос от двери.

В проеме стоял Ханс. Он был весь в опилках, потный, с перепачканным лицом, но его карие глаза светились такой неприкрытой любовью, что у Нэльэар перехватило дыхание. Он бросил на лавку свой топор и тяжелый пояс с инструментами. Его руки, покрытые старыми шрамами от стамески и свежими мозолями, казались огромными по сравнению с хрупкими плечами жены.

– Ханс, ты рано, – улыбнулась она, подходя ближе.

Он хотел обнять её, но вовремя спохватился, глядя на свою грязную рубаху.

– Решил, что крыша подождет, пока я не увижу вас, – он неловко почесал затылок, смущенно глядя на жену. – Соседи опять болтают, Нэль. Видели, как ты утром у колодца пела. Говорят, вода в ведрах сама закипела.

Нэльэар опустила взгляд.

– Я просто напевала колыбельную лесов. Я не хотела никого пугать.

– Они не пугаются, они… боятся, – Ханс подошел и осторожно, кончиками пальцев, коснулся её щеки. – Ты для них как видение. Слишком красивая, слишком правильная. Они чувствуют себя грязными рядом с тобой.

– Но я люблю эту грязь, если она на твоих руках, – серьезно ответила она.

Ханс хмыкнул, его лицо исказилось в попытке скрыть нахлынувшую нежность. Он не умел говорить красиво, не знал слов «эфирный» или «благородный». Для него она была просто его Нэль, которая бросила сияющие чертоги ради него, дурака-плотника.

– Я принес кое-что, – он полез в карман штанов и вытащил небольшой предмет, завернутый в чистую тряпицу. – Вот. Увидел в городе, когда сдавал заказ на ставни.

Он протянул ей подарок. Это был простой костяной гребень, но на нем была вырезана неумелая, но узнаваемая ветка дуба.

– Это… ты сам? – спросила она, проводя пальцами по резьбе.

– Нет, купил у бродячего торговца, – соврал Ханс, покраснев до корней волос. Нэльэар видела свежий порез на его большом пальце и знала, что он провел полночи, вырезая этот узор тупым ножом, но промолчала.

– Он прекрасен, – она приподнялась на цыпочки и поцеловала его в колючую щеку.

– Эй, голубки! – крикнул младший брат Ханса, вваливаясь в дом. – Ужин скоро? Или вы решили святым духом питаться?

Ханс тут же отстранился, принимая свой обычный суровый вид.

– А ну брысь умываться, мелюзга! – прикрикнул он на брата, но в глазах плясали смешинки.

Вечер прошел в привычной суете. Нэльэар накрывала на стол, расставляя тяжелые глиняные миски. Она двигалась среди грубых лавок и неотесанных мужчин с грацией лебедя, плывущего по мутному пруду. Она знала, что братья Ханса поначалу смеялись над ней, называя «фарфоровой куклой», но после того, как она за одну ночь вылечила их младшую сестру от лихорадки странным отваром и пением, они начали смотреть на неё с суеверным почтением.

Когда все улеглись, и в доме воцарилась относительная тишина, прерываемая лишь храпом отца семейства и сопением детей, Ханс и Нэльэар вышли на крыльцо.

Ночь была теплой, напоенной ароматом скошенной травы.

– Ты не жалеешь? – тихо спросил Ханс, глядя на далекие горы, за которыми лежали земли эльфов. – Там у тебя были слуги, золотые залы… Ты могла бы жить вечно в красоте. А здесь… здесь только работа и старость. Ты ведь даже стариться будешь медленнее меня, Нэль.

Нэльэар прислонилась головой к его плечу. Её волосы рассыпались по его грубой куртке, словно потоки жидкого света.

– В тех залах, Ханс, время застыло. Там красиво, но там нет жизни. Там не пахнет свежими стружками, и там никто не смотрит на меня так, будто я — всё его спасение.

– Я ведь даже читать не умею, – горько усмехнулся он. – Ты пыталась меня учить, а я… у меня пальцы для топора, а не для пера. Я грубый, Нэль. Иногда я сам не понимаю, почему ты здесь.

– Потому что ты настоящий, – она взяла его руку и прижала к своему сердцу. – Твои шрамы рассказывают истории о труде, а не о войнах. Твоя неуклюжесть в словах дороже мне тысячи льстивых речей эльфийских лордов.

Ханс молчал, глядя на свои мозолистые ладони. Он вспомнил день, когда впервые увидел её в лесу — она стояла у ручья, и он подумал, что это лесной дух. Он тогда и слова вымолвить не мог, только стоял, разинув рот, с охапкой дров. А она подошла и спросила дорогу к старой иве.

– Мой отец пришлет ищеек, рано или поздно, – прошептала она, и в её голосе впервые проскользнул страх. – Они не прощают «загрязнения крови».

Ханс выпрямился, его плечи стали шире, а челюсть упрямо выдвинулась вперед.

– Пусть приходят. У меня есть топор, и у меня есть братья. И вся деревня, хоть они и ворчат, не отдаст тебя. Ты теперь наша, Нэль. Ты — жена плотника.

Он обнял её, осторожно, словно она была сделана из тончайшего стекла, которое могло разбиться от любого резкого движения. Нэльэар закрыла глаза, вдыхая его запах — запах пота, дерева и честности.

– Завтра я закончу колыбель для Алэрина, – пробормотал Ханс ей в макушку. – Ту, старую, отец делал еще для меня, она скрипит. Я вырежу на новой тех птиц, о которых ты пела. Как их там… сирины?

– Сирины, – улыбнулась она. – Спасибо, любимый.

– Только ты это… не пой завтра громко у колодца, ладно? А то староста опять придет жаловаться, что у него куры начали нестись золотыми яйцами. Нам лишнее внимание ни к чему.

Нэльэар тихо рассмеялась, и этот смех был самым прекрасным звуком, который когда-либо слышали эти старые стены.

– Постараюсь, Ханс. Но не обещаю. Счастье эльфов всегда превращается в магию, а я слишком счастлива рядом с тобой.

Они стояли на крыльце, двое существ из разных миров, связанных нитью, которую не могли разорвать ни боги, ни короли. Внутри дома спал их сын — мост между вечностью и мгновением, а над ними раскинулось бездонное небо, одинаковое и для принцесс, и для плотников.

Ханс неловко поцеловал её в лоб, задев косой кончик уха, и Нэльэар знала: какие бы испытания ни принес следующий день, она ни на секунду не оглянется назад, туда, где золото было лишь металлом, а не цветом волос любимого человека в лучах заходящего солнца.