Друзі

Я — Чхве Субин, мне двадцать два года, и я искренне убежден, что моя жизнь — это затянувшаяся трагикомедия. Во-первых, я учусь на юридическом факультете в самом центре Парижа, и каждое утро представляю, как однажды на реальном судебном заседании в меня полетят тухлые помидоры от присяжных. Во-вторых, во мне метр восемьдесят пять сантиметров чистой неловкости; среди изящных европейцев и аккуратных корейцев я ощущаю себя неуклюжим жирафом, который вечно сшибает дверные косяки. В-третьих, меня обманом и шантажом заставили стать старостой потока, так что теперь половина моих однокурсников строчит мне среди ночи с паническими воплями о несданных эссе по римскому праву. Крыша у меня едет стабильно, по расписанию — дважды в неделю.

А еще я панически, до кожной чесотки ненавижу классическую одежду. Брюки со стрелками кажутся мне испанскими сапогами, а накрахмаленные воротнички рубашек будто сговорились меня задушить. Моя законная униформа — это безразмерные, вытянутые на локтях худи, широкие потертые джинсы и стоптанные кеды. В них можно спрятать половину своего роста и притвориться невидимым.

Единственное существо, которое принимает меня любым — это Оди. Мой домашний африканский еж. Сейчас он тихо шуршит опилками в своем просторном террариуме, периодически фыркая на разложенные кусочки сушеного мучного червя. Ежи идеальны: у них есть иголки, чтобы защищаться от внешнего мира, и они ни черта не смыслят в юриспруденции.

Но было в моей дурацкой, беспокойной жизни кое-что еще. Точнее, кое-кто.

Пак Богом.

Мужчина, от одного имени которого у меня под ложечкой сладко и предательски сводило мышцы. Мой лучший друг Джихёк обычно смотрел на меня в такие моменты с отвращением и заявлял, что у меня слюни текут даже через экран телефона. Джихёк, конечно, придурок редкостный, но в одном он был прав: я сох по Богому так долго и безнадежно, что это перешло в хроническую форму.

Богому тридцать два. Он детский кардиохирург в частном медицинском центре на окраине шестнадцатого округа, потомок невероятно влиятельной и богатой корейской фамилии и просто человек с открытки. О таких людях шепчутся в курилках больниц, вздыхая: «Таких идеальных больше не делают». У него широкие плечи, бархатный, глубокий голос и улыбка, способная растопить айсберги в Северном Ледовитом океане. Он просыпается в шесть утра, бегает вдоль Сены, обожает трекинг в швейцарских Альпах, летает на выходные в Норвегию просто ради горных перевалов и практически всегда — просто чертовски всегда! — одет с иголочки. Белоснежные рубашки из тончайшего хлопка, кашемировые джемперы, идеальные строгие брюки. Иногда, впрочем, его можно застать в спортивных шортах на пробежке или в темных джинсах, и в такие моменты он выглядит еще опаснее для неокрепшей психики студентов-юристов.

Самое смешное и одновременно дикое заключалось в том, что сейчас Пак Богом не был для меня недосягаемой звездой из соцсетей. Он был… моим постоянным любовником.

Партнером для секса без обязательств, если выражаться цинично и по-взрослому.

Мы не встречались. Мы не держались за руки в людных кофейнях у Лувра. Богом никогда не называл меня своим парнем, а я ни за что на свете не посмел бы заикнуться о чем-то большем, панически боясь спугнуть то хрупкое, обжигающее безумие, которое связывало нас последние четыре месяца.

А началось все с позорнейшей катастрофы.

Я заприметил Богома на утренней набережной еще полгода назад, когда Джихёк силой вытаскивал меня бегать перед сессией. Пока я умирал от одышки, мимо нас легко и пружинисто пробегал мужчина редкой, кинематографичной красоты. Я залипал на него каждую неделю, нашел его профиль в инстаграме, разглядывал фотографии из походов и молча завидовал его свободе: пока Богом покорял вершины, я по тринадцать часов зубрил гражданский кодекс и прятался от собственных родственников.

Моя семья была неприлично богата, но семьи как таковой у меня не было. Меня вырастили братья отца — суровые, занятые бизнесмены, оплачивавшие мои счета в Париже в обмен на отчеты об успеваемости. Мой папа умер, когда мне было восемь, а второго родителя я не знал вовсе; дядя лишь как-то вскользь обмолвился, что они с папой расстались еще до моего осознанного возраста, и ворошить это прошлое запрещалось. С тех пор я научился жить один.

Наша же первая личная встреча с Богомом выглядела так, словно сценарист моей жизни напился дешевого вина. Мы снова вышли с Джихёком на пробежку — точнее, шли пешком и дурачились. Джихёк решил показать какой-то нелепый прием из тхэквондо, я попятился, запутался в собственных длиннющих ногах и всей своей тушей рухнул прямо на него. Мы покатились по мокрой траве кубарем, сбивая локти и колени. В этот самый момент рядом затормозила группа бегунов.

И из нее шагнул он. В темно-серой термокофте, слегка запыхавшийся, пахнущий свежим ветром и дорогим цитрусовым одеколоном.

– Эй, ребята, вы целы? – спросил тогда Богом, протягивая руку. В его карих глазах плескалось искреннее беспокойство. – Сильно ударились? Я врач, могу посмотреть.

Я лежал на спине, придавив матерящегося Джихёка, уставился на идеальное лицо доктора снизу вверх и почувствовал, как мои уши вспыхивают пламенем.

– Все отлично! – пискнул я фальцетом, мгновенно вскочил, едва не вывихнув лодыжку во второй раз, и потащил опешившего друга прочь. – Мы в порядке, хорошего дня!

Джихёк потом ржал надо мной неделю. Но судьба, видимо, решила выдать мне компенсацию за моральный ущерб: спустя пару месяцев мы столкнулись с Богомом в маленьком баре на Сен-Жермен. Я заливал проваленный коллоквиум пивом, сидя в своем любимом мешковатом худи с выцветшим принтом, а Богом оказался за соседним столиком после тяжелой двенадцатичасовой смены — уставший, со слегка расстегнутым воротником рубашки и растрепанными волосами. Он узнал меня сам. Подошел, сел рядом, спросил, как мои колени, и заказал мне горячий яблочный сидр.

А под утро мы уже оказались в его просторной, залитой лунным светом квартире с видом на Сену, где строгий, вежливый доктор Пак превратился в требовательного, страстного и невозможно чуткого любовника, выбившего из моей головы все статьи французского уголовного кодекса.

Резкий щелчок замка входной двери выдернул меня из воспоминаний.

Я вздрогнул, стоя на своем узком кованом балконе. Ночной парижский воздух был влажным и прохладным, с крыш капала недавно прошедшая морось. Я спрятал озябшие пальцы в глубокий карман толстовки и повернулся.

В крошечную прихожую моей съемной квартиры вошел Богом.

Он выглядел уставшим до прозрачности кожи, но, заметив меня, тут же улыбнулся — той самой мягкой, сокрушительной улыбкой, от которой у меня внутри каждый раз что-то обрывалось. Богом сбросил тяжелое темное пальто, аккуратно повесил его на крючок и стянул кожаные туфли. Под пальто, как всегда, была белоснежная, безупречно выглаженная рубашка и темные брюки. Ни единой лишней складки. Контраст между нами был смехотворен: тридцатидвухлетний успешный хирург с безукоризненной осанкой и двадцатидвухлетний студент-растрепа, у которого на капюшоне худи до сих пор висела прилипшая травинка от опилок Оди.

– Опять мерзнешь на балконе, Субин-а? – негромко спросил он, проходя в комнату. Голос у него был низкий, с легкой хрипотцой после долгого дня.

– Там звезды красивые, – буркнул я, чувствуя, как непроизвольно краснеют щеки. Я переступил порог балкона и плотно прикрыл стеклянную дверь. – Думал, ты сегодня останешься в больнице. У тебя же операция была вечером.

– Закончил раньше. Девочка стабильна, перевели в реанимацию, – Богом подошел ближе, оглядывая комнату, и его взгляд потеплел, упав на террариум. – Привет, маленький колючий монстр.

– Он не монстр, он Оди, – машинально заступился я, хотя еж даже носа не высунул из своего деревянного домика.

– Знаю, – хмыкнул Богом. Он остановился в шаге от меня, засунув руки в карманы брюк, и склонил голову набок. Его темные глаза внимательно изучали мое лицо. – Ты выглядишь так, будто собираешься сбежать через окно. Что-то случилось на факультете?

– Нет. Просто старостат — это филиал чистилища, – я вздохнул, неловко переминаясь с ноги на ногу. – Профессор Делакруа угрожал отчислить половину группы, если мы не перепишем отчеты по прецедентному праву к утру понедельника. Я уже вижу, как через десять лет меня выгоняют из зала суда с позором. Может, бросить все и уехать разводить ежей в Бретань?

– Плохой план, – Богом мягко рассмеялся. Звук его смеха заставил напряжение в моих плечах немного растаять. – Во-первых, ты блестяще соображаешь, когда перестаешь паниковать. Во-вторых, юридическая мантия тебе очень пойдет.

– Ни за что в жизни! – я аж передернулся. – Мантия — это та же дурацкая рубашка, только гигантская и черная. Я ненавижу пуговицы. Я в них путаюсь.

– Я заметил, – уголки его губ дернулись вверх. Богом медленно вытащил руку из кармана и коснулся края моего капюшона. Его пальцы были прохладными, пахли больничным мылом и терпким кедром. – Ты носишь эти чехлы для танков исключительно для того, чтобы прятаться от мира?

– Они удобные, – тихо ответил я, затаив дыхание. Расстояние между нами таяло, и сердце привычно заколотилось о ребра, как пойманная птица. – В них не нужно притворяться кем-то важным.

Богом посмотрел на меня с неожиданной, почти щемящей нежностью. Он шагнул вплотную, сокращая последние сантиметры, и положил широкую теплую ладонь мне на шею, заставляя запрокинуть голову. Его большой палец невесомо огладил линию моей челюсти.

– Тебе не нужно притворяться, Субин-а. Ты и так важный.

Фраза повисла в воздухе между нами, тяжелая и сладкая. Я сглотнул. Такие слова были опасны. Мы не должны были говорить подобные вещи; наши правила негласного соглашения подразумевали легкость, прикосновения, страсть, но не разговоры о значимости.

– Богом… – выдохнул я, почти умоляюще.

– Поцелуй меня, – перебил он шепотом, глядя прямо в мои глаза. – Пожалуйста. Я так устал за сегодня.

Вся моя напускная броня рассыпалась в прах. Я поднял руки, вцепившись пальцами в плотную ткань его белоснежной рубашки, слегка сминая ее — к черту правила, к черту его идеальные стрелки на брюках, — и подался вперед.

Его губы были мягкими, требовательными и теплыми. Богом целовал медленно, смакуя каждый вздох, словно действительно черпал во мне силы после изнурительной борьбы за чужую жизнь в операционной. Он притянул меня к себе за талию, прижимая так тесно, что сквозь толстый флис моего худи я почувствовал твердость его груди и ровный, сильный стук его сердца. Я тихо простонал в поцелуй, приоткрывая рот, позволяя ему углубить прикосновение, чувствуя, как кружится голова.

Он целовал так, будто я был хрупким стеклом, и в то же время властно, не оставляя мне шанса отступить.

Когда дыхания перестало хватать, Богом неохотно оторвался от моих губ, но не отпустил. Он уткнулся лбом в мое плечо, прямо в серый хлопок толстовки, тяжело и размеренно дыша. Я замер, боясь пошевелиться, а затем робко, неуверенно опустил ладонь на его темные, шелковистые волосы, слегка перебирая пряди на затылке.

– Твой дядя звонил мне вчера, – глухо произнес Богом в ткань моей кофты.

Я похолодел. Рука в его волосах застыла.

– Что?.. Откуда он вообще знает твой номер?

Богом медленно поднял голову. В полумраке комнаты его лицо казалось строгим, но глаза оставались бесконечно теплыми.

– Субин, наши семьи ведут дела в Сеуле больше тридцати лет. Твой дядя знает, что я здесь. Он просил присмотреть за тобой, когда ты только поступил на первый курс. Думал, что ты свяжешься с дурной компанией или бросишь учебу.

Земля плавно ушла у меня из-под ног. В ушах зазвенело.

– То есть… – голос предательски дрогнул. Я попытался отстраниться, сделать шаг назад, но хватка Богома на моей талии осталась железной. – То есть все это… наш бар, встречи… ты делаешь это из чувства долга? Потому что мой дядя попросил богатого доктора Пака присмотреть за племянником-неудачником?!

– Субин, замолчи, – твердо, без тени злости оборвал он меня. Богом перехватил мои ладони, сжав их в своих пальцах. – Прекрати нести чушь. Если бы я хотел просто выполнить просьбу твоего дяди, я бы раз в месяц водил тебя на скучные семейные ужины в корейском посольстве и проверял твои табели.

– Тогда что это? – выкрикнул я шепотом, чувствуя, как к глазам подступают злые, горячие слезы обиды. – Мы спим вместе! Я схожу по тебе с ума, как идиот, а ты… ты просто идеальный господин Пак, который снизошел до меня!

– Я снизошел? – Богом вдруг горько усмехнулся. Он выпустил мои руки, но лишь для того, чтобы взять мое лицо в свои ладони, заставляя смотреть прямо на него. – Дурачок. Ты правда не понимаешь? Я заметил тебя задолго до того, как твой дядя вообще вспомнил о моем существовании во Франции. Я видел тебя каждое утро у Сены — неуклюжего, длинноногого мальчика в растянутой серой кофте, который кормил голубей и пытался учить латынь по карточкам. А потом ты рухнул передо мной на той траве, посмотрел на меня своими круглыми, испуганными глазами… и я пропал.

Я замер, забыв, как дышать. Слеза все-таки сорвалась с ресниц и покатилась по щеке. Богом тут же стер ее подушечкой пальца.

– Я ждал в том баре два часа, зная от твоего придурковатого друга, что ты придешь заливать горе, – продолжил он, и его голос звучал так искренне, что у меня сдавило горло. – Я боялся подойти ближе, потому что мне тридцать два, моя жизнь расписана по минутам между клиниками и самолетами, а ты только начинаешь жить. Я думал, что если мы просто будем встречаться по ночам, я смогу удержать дистанцию. Не сломать тебя. Но я не могу, Субин-а.

– Богом… – всхлипнул я, чувствуя, как рушатся последние преграды.

– Сними это худи, – тихо попросил он, и в его взгляде вспыхнуло что-то первобытное, нетерпеливое и невероятно нежное. – И позволь мне наконец остаться не просто до рассвета. Позволь остаться насовсем.

Я судорожно втянул воздух, не веря собственным ушам, а затем дрожащими пальцами ухватился за край своей ненавистной серой ткани и стянул толстовку через голову, швырнув ее куда-то в сторону дивана.

Богом улыбнулся — открыто, пьяняще, счастливо.

– А рубашку я тебе подарю сам, – шепнул он мне в губы за секунду до того, как подхватил меня под бедра и толкнул на кровать. – Шелковую. Без единой пуговицы. Только для тебя.

Где-то в углу комнаты Оди зарылся носом в опилки, окончательно убедившись, что внешний мир полон шума, но сегодня в этой маленькой парижской квартире колючим больше быть не требовалось.