Истлевшие сердца

Красный туман не рассеивался. Он пульсировал в висках, застилая взор багровой пеленой, через которую мир казался ломким, сделанным из сухого тростника и горячечного бреда.

Было только одно чувство — голод. И второе, не менее страшное, — ярость. Зверь, дремавший под пересаженной, чужой плотью, наконец вырвался наружу, сдирая с костей остатки человеческого разума. Металл гнулся в пальцах, как сырая глина. Каменные стены лаборатории рушились, погребая под собой кричащих людей в белых и серых мантиях — тех, кто днями и ночами резал, сшивал, вливал ледяное зелье в вену, заставляя корчиться на цепях.

Но цепей больше не было.

Одичавшее существо не помнило, как выбило тяжелые дубовые ворота поместья. Оно не помнило запаха пыли на тракте. Оно помнило лишь то, как темнота ночи разорвалась криками.

Деревня — или небольшой городок у подножия холма — встала на пути чудовища. Люди бежали, хватали вилы, пытались запереть хлипкие двери, но дерево трещало под ударами когтистых лап. Воздух пах железом, вспоротыми перинами и горящей соломой. Существо металось по узким улочкам, не разбирая лиц, разрывая плоть и не насыщаясь, потому что слепая жажда требовала не просто крови — она требовала прекратить боль, пульсирующую в каждой клетке.

А потом наступила тишина.

Туман начал оседать, смываемый предрассветным холодом. Когти втянулись, хрустя суставами, разросшаяся темная масса за спиной растаяла, оставив лишь ноющую спину. На мостовой, среди разбитых телег и неподвижных тел, остался лежать лишь мальчишка — худой, изломанный, с разорванными в кровь ладонями и пустым взглядом, устремленным в серое небо. Сознание милосердно угасло.

---

Утро пришло на крыльях прохладного ветра.

Небесный корабль бесшумно скользнул сквозь редеющие облака, бросая длинную тень на изумрудные кроны деревьев. Это было старое судно с широкой палубой из темного дерева и выцветшими парусами, в ткань которых когда-то вплели руны левитации. Руны мерцали слабо, лениво, словно корабль разделял меланхолию своего единственного владельца.

Синдбад ловко перемахнул через планширь, закрепляя швартовочный трос за толстый корень векового вяза на утесе. Длинный фиолетовый хвост мерно покачивался, помогая удерживать равновесие. Поправив на плечах старый шерстяной свитер — неровной вязки, со смешным нелепым узором в виде кривых звезд, подаренный когда-то Найтой, — тифлинг спрыгнул на землю.

– Так, – пробормотал он себе под нос, касаясь рукояти простого железного кинжала на поясе. – Вода на исходе, крупа отсырела. Если здесь есть рынок, куплю мешок соли и вяленого мяса. И, может, пару яблок...

Он неспешно спустился по каменистой тропе к городским воротам. Ворота были распахнуты настежь. Ни стражи, ни сборщиков пошлин, ни ленивых бродячих собак. Синдбад нахмурился, его карие глаза сузились, а изогнутые рога слегка наклонились вперед, словно он принюхивался к воздуху.

Запах пришел раньше, чем открылся вид на центральную улицу. Запах свежей бойни.

Синдбад замер у входа. Его ладонь привычно дернулась не к кинжалу, а за спину — туда, где когда-то висел священный клинок, способный рассекать тьму сиянием праведного гнева. Но за спиной ничего не было. Драгоценный артефакт покоился в сундуке в капитанской каюте, запертый под сотней замков вины и стыда. Синдбад больше не был паладином. Он был просто бродягой.

Он медленно вошел в город. Вокруг царил неописуемый кошмар. Деревянные лавки были разнесены в щепки, ставни домов выломаны наружу, а на каменной брусчатке застыли темные лужи. Синдбад повидал за свою долгую жизнь сотни разоренных селений — и демонами, и королевской конницей герцога Валефора, и разгневанными богами. Но здесь... следы напоминали работу одного-единственного бешеного зверя невероятной мощи. Раны на телах были рваными, глубокими, железо доспехов местной стражи оказалось смято, словно бумага.

– Себастьян милосердный... – тихо выдохнул тифлинг, вспоминая своего бога, который, впрочем, давно уже не откликался на молитвы.

Синдбад двинулся дальше, к ратушной площади. Он не надеялся найти выживших, но годы службы и старая привычка защищать тех, кто слабее, заставляли проверять каждый угол.

Посреди площади, возле разрушенного каменного фонтана, что-то шевельнулось.

Синдбад мгновенно оказался рядом, мягко ступая мягкими кожаными сапогами. На камнях лежал подросток. Слишком высокий для своих лет, неестественно тощий, с бледной кожей, сквозь которую просвечивали синеватые вены. Его одежда превратилась в кровавые лохмотья, а на запястьях и щиколотках темнели застарелые, уродливые шрамы от кандалов.

Тифлинг опустился на одно колено и коснулся шеи парня. Пульс был. Странный, медленный, словно сердце билось через силу, раз в несколько долгих секунд, но жизнь в этом теле еще теплилась.

– Эй, парень, – тихо позвал Синдбад, аккуратно приподнимая его голову.

Юноша не ответил, лишь слабо дернулся, судорожно втянув холодный утренний воздух сквозь стиснутые зубы. На его губах запеклась чужая кровь, но Синдбад не стал вглядываться. В трущобах, где он вырос, не задавали лишних вопросов тем, кто сумел выжить посреди бойни. Выжил — значит, повезло. Или проклят. Синдбад, как никто другой, знал цену обоим вариантам.

Вздохнув, тифлинг подхватил худое тело на руки. Парень оказался пугающе легким, словно состоял из одних сухих костей и страха. Прижав его к груди и стараясь не тревожить израненную спину незнакомца, Синдбад зашагал обратно к утесу, оставляя мертвый город за спиной.

---

Пробуждение было похоже на всплытие со дна темного, вязкого болота.

Итан открыл глаза и тут же зажмурился от мягкого золотистого света, лившегося сквозь круглый иллюминатор. Тело ломило так, будто по нему проехалась груженая рудой телега, но острой, раздирающей боли, к которой он привык в каменных подвалах поместья, не было.

Он лежал на мягком тюфяке, застеленном чистой, грубой тканью. Под головой была настоящая перьевая подушка. Итан осторожно пошевелил пальцами: они были туго, но аккуратно перебинтованы. Бинты пахли сушеными травами и какой-то горьковатой мазью. Ни цепей. Ни железного ошейника с подавляющими волю рунами.

Воспоминания обрушились внезапно, словно удар кузнечного молота.

Кровь. Вкус железа во рту. Хруст костей. Дикий, нечеловеческий рев, рвущийся из собственной глотки.

Итан судорожно схватился за грудь, дыхание перехватило.

«Я убил их, – пронеслось в оцепеневшем сознании. – Не только магов. Всех. Всех, кто там был... Я чудовище. Я стал тем, кем они меня сделали».

Его затрясло мелкой дрожью. Он сжался в комок, ожидая, что сейчас дверь распахнется, войдут люди с факелами и копьями, чтобы прикончить монстра, или маги, чтобы снова приковать его к столу. Но дверь молчала. Она вообще была приоткрыта на пару дюймов.

Итан прислушался. Его обостренный, неестественный слух уловил мерный скрип половиц, свист ветра в парусах и... странную возню.

– Да чтоб тебя перекосило, ржавая ты посудина! – донесся откуда-то снизу ворчливый голос.

Следом раздался звонкий грохот упавшей железной крышки, шипение масла и тяжелый вздох. В нос ударил запах. Не крови, нет. Пахло чем-то съедобным, хотя и безнадежно подгоревшим: горелой овсянкой, пережаренным салом и слабым ароматом травяного чая.

Желудок Итана отозвался странным, сосущим спазмом. Это был не тот дикий, кровавый голод, что сводил его с ума ночью, а обычная человеческая пустота внутри — память о днях, когда его кормили лишь помоями раз в три дня.

Шатаясь, парень спустил ноги с постели. На нем была чужая рубаха — просторная, из мягкого льна, спадавшая с его исхудавших плеч, и свободные штаны, подвязанные на поясе веревкой. Держась за стену, вздрагивая от каждого скрипа деревянного пола, Итан двинулся к выходу.

Коридор вел на камбуз. Там, в облаке сероватого дыма, разворачивалась настоящая битва.

Незнакомец стоял спиной к двери. Это был не человек. Лиловая кожа, длинные темные волосы, заплетенные в небрежную косу, и пара внушительных рогов, плавно загибающихся назад. Гибкий хвост с кисточкой на конце нервно хлестал по воздуху, то и дело цепляясь за ножки табурета.

Тифлинг яростно скреб деревянной лопаткой дно закопченной сковороды, пытаясь спасти то, что некогда, вероятно, планировалось как лепешка.

– Сдавайся, ужин, я все равно тебя съем, – пробормотал рогатый, сдувая со лба упавшую прядь.

Итан замер в дверном проеме, боясь пошевелиться. В поместье невольников учили: не издавай звуков, не смотри в глаза, замри и надейся, что тебя не заметят.

Но тифлинг обернулся сам. Заметив гостя, он не потянулся к оружию, не закричал и даже не нахмурился. Его карие глаза округлились, а на лице появилось выражение легкой, почти детской паники.

– Ой, – сказал он, спешно отставляя дымящуюся сковороду на холодную печь. – Ты встал. Тебе же нельзя, у тебя там швы на плече еле держатся.

– Я... – голос Итана прозвучал хрипло, как скрип несмазанных петель. Он отступил на полшага назад, инстинктивно втягивая голову в плечи. – Простите. Я сейчас уйду.

– Куда ты уйдешь? За борт? – тифлинг неловко улыбнулся и махнул рукой в сторону открытого люка, за которым синело бескрайнее небо. – Мы на высоте пары сотен футов. Не лучший способ прогуляться.

Итан моргнул, переваривая услышанное. Небесный корабль? Он слышал о таких только в сказках, которые шепотом рассказывали старые рабы в бараках.

– Садись, – мягко скомандовал хозяин судна, пододвигая деревянный стул. – Я Синдбад. А ты... ну, ты живой, и это уже неплохо, учитывая, как ты выглядел несколько часов назад.

– Итан, – едва слышно выговорил юноша, послушно опускаясь на сиденье. Ноги действительно отказывались держать.

– Приятно познакомиться, Итан, – Синдбад суетливо загремел посудой, накладывая в глиняную миску нечто бурое и комковатое. – Сразу предупреждаю: кулинар из меня паршивый. Когда-то давно за это отвечали другие... в общем, с тех пор мои навыки не продвинулись ни на йоту. Но есть можно, если не приглядываться и запивать чаем.

Он поставил миску перед парнем и положил рядом деревянную ложку. Сам Синдбад остался стоять, прислонившись бедром к краю стола, его хвост спокойно опустился на пол.

Итан посмотрел на еду. Скромная, наполовину пригоревшая каша. В поместье за такое месиво наказывали плетьми поваров, но рабам не давали и этого. Дрожащими, забинтованными пальцами он взял ложку, зачерпнул немного и отправил в рот.

Вкуса почти не было. Новая, жуткая сущность внутри него требовала совсем иного — она хотела горячей, пульсирующей жизненной силы, а не вареного зерна. Каша казалась сухим песком на языке.

Но он все равно проглотил. А потом еще одну ложку. И еще.

Свобода. Его не бьют. На него не смотрят как на грязь или кусок сырого мяса для опытов. Этот рогатый путник, этот Синдбад, просто стоял рядом, спас его посреди ада и теперь неловко улыбался, искренне радуясь, что стряпня не оказалась смертельным ядом.

Горло перехватило судорогой. Первая слеза упала прямо в глиняную миску, затем вторая. Итан опустил голову, пытаясь сдержаться, сжимая деревянную ложку до побелевших костяшек, но плечи предательски затряслись.

– Эй, эй, ну ты чего? – Синдбад всплеснул руками, выглядя совершенно растерянным. – Неужели настолько невкусно? Слушай, я могу выкинуть, у меня там сухари были, правда, твердые как камень...

– Спасибо, – выдавил Итан сквозь беззвучные рыдания, не поднимая глаз. – Спасибо вам...

Синдбад замолчал. Взгляд тифлинга потеплел, в нем промелькнула давняя, застарелая печаль. Он протянул руку, словно хотел ободряюще похлопать парня по плечу, но вовремя остановился, боясь напугать, и лишь мягко коснулся края стола.

– Ешь, – тихо сказал он. – Здесь тебя никто не тронет.

О резне на площади они не сказали ни слова. Ни тогда, ни на следующий день.

---

Жизнь на корабле потекла медленно и размеренно.

Итан быстро понял, что Синдбад управляет этой летающей громадиной в одиночку. Это казалось немыслимым, но тифлинг справлялся: проверял руны, латал паруса, драил палубу и стоял у штурвала. И при этом выглядел не грозным капитаном, а скорее добродушным бродягой, который сам не понимал, зачем ему все это нужно.

Итану было стыдно сидеть без дела. Чувство вины за то, что он жил за чужой счет, укоренившееся за годы рабства, гнало его вперед. Едва раны на спине затянулись — а затянулись они с пугающей, неестественной быстротой всего за пару дней, — он попытался взяться за метлу.

– А ну положь! – Синдбад выскочил из трюма с мотком каната на плече и тут же отобрал инвентарь. – Ты себя в зеркало видел? Скелет на ходулях. Тебе лежать надо и бока отъедать.

– Я могу работать, господин Синдбад, правда! – запротестовал юноша, сжимая кулаки. – Я умею таскать тяжести, умею чистить трюм...

– Во-первых, никакой я не «господин», – скривился Синдбад, помотав головой так, что его рога едва не задели висящий фонарь. – Зови меня просто по имени. А во-вторых, у меня тут не галера. Отдохни, Итан. Ты свободен. Привыкай к этой мысли.

Свободен. Слово звучало красиво, но внутри Итана рос холод.

С каждым днем обычная еда приносила все меньше удовлетворения. Он послушно глотал каши, сухари и вяленую рыбу, которой Синдбад упорно пытался его «откормить», но тело не обманывалось. Внутри зияла пустота.

По ночам Итан просыпался в холодном поту. Слух, ставший проклятием, улавливал каждый шорох на корабле. Но страшнее всего было другое: он слышал, как бьется сердце Синдбада.

Глухое, размеренное, теплое тук-тук... тук-тук... сквозь две деревянные переборки.

Воздух в каюте наполнялся ароматом, от которого у Итана начинала кружиться голова. Пахло не просто тифлингом — пахло жизнью, горячей, густой кровью, обещавшей абсолютное, божественное насыщение. Десны зудели, клыки, казалось, становились длиннее и острее, упираясь в нижнюю губу.

Итан зажимал рот руками, вжимаясь в угол койки, и беззвучно молился неведомым богам, чтобы это безумие прекратилось.

Он не хотел снова становиться чудовищем. Только не здесь. Только не с ним.