Без тебя уже не будет

Вечер в особняке Горцыных дышал роскошью, дорогим парфюмом и едва уловимым запахом пороха, который всегда сопровождал встречи двух самых влиятельных семей города. Эрика поправила подол своего платья, чувствуя, как шелк холодит кожу. Ей исполнилось девятнадцать, и с каждым годом это торжество превращалось из детского праздника в демонстрацию силы её отца, цыганского барона, чьё имя заставляло замолкать даже самых дерзких конкурентов.

Она взглянула в зеркало. Тёмно-синие, почти изумрудные глаза отражали волнение. Тёмные локоны каскадом спускались на плечи, подчеркивая нежную белизну кожи. Эрика знала, что красива — об этом шептались за её спиной, это читалось в глазах мужчин, — но она также знала, что её красота была золотой клеткой, ключи от которой держали трое: её отец, брат Дэн и... он.

Филипп Яров.

Его присутствие в комнате всегда ощущалось кожей, даже если он стоял в другом конце зала. Аура доминирования, почти физически осязаемая агрессия и этот взгляд черных глаз, который, казалось, выжигал всё на своём пути. Для всех он был опасным наследником империи Яровых, вспыльчивым зверем, которого боялись тронуть. Для неё он всегда был просто Филом. Тем, кто катал её на плечах в детстве, и тем, кто три года назад превратил её шестнадцатилетие в кровавый кошмар.

Эрика вздрогнула, вспомнив глухие удары и крики. Фил тогда чуть не убил её одноклассника просто за то, что тот коснулся её ладони. В тот вечер она впервые увидела в его глазах не просто защиту, а тёмную, бездонную одержимость.

Дверь в её комнату распахнулась без стука. Эрика обернулась, уже зная, кого увидит.

Филипп стоял в дверном проеме, заполняя собой всё пространство. Его светлые волосы были небрежно взъерошены, а чёрный костюм сидел на массивной фигуре так плотно, будто едва сдерживал мощь его мышц. Он не сводил с неё глаз, и этот взгляд был тяжелее, чем обычно.

– Ты снова надела это, – голос Филиппа прозвучал низко, с опасной хрипотцой.

Эрика выпрямилась, вскинув подбородок. Её дерзкий нрав, унаследованный от отца, не позволял ей просто подчиниться, даже если внутри всё дрожало от его близости.

– Это моё любимое платье, Фил. И сегодня мой праздник.

– Оно слишком открытое, – он сделал шаг в комнату, и дверь за его спиной закрылась с тихим, зловещим щелчком. – Ты выставляешь себя напоказ перед этими стервятниками, которые только и ждут, чтобы впиться в тебя глазами.

– Пусть смотрят, – бросила она, отвернувшись к зеркалу и делая вид, что поправляет серьгу. – Я не их собственность. И не твоя.

Филипп оказался рядом мгновенно. Эрика даже не успела вдохнуть, как его большая, горячая ладонь легла на её талию, притягивая к себе. От него пахло дорогим табаком, кедром и чем-то острым, мужским. Этот запах всегда действовал на неё одурманивающе, как наркотик, который она одновременно ненавидела и жаждала.

– Ты ошибаешься, Эри, – прошептал он ей прямо в ухо, отчего по телу пробежала волна мурашек. – Ты принадлежишь этому дому, этой семье. И мне. Всегда принадлежала.

– Мы выросли как брат и сестра! – Она попыталась оттолкнуть его, но он был словно гранитная скала. – Перестань вести себя так, будто ты имеешь на меня право. Мой отец внизу, Фил. Он и так едва терпит твои выходки.

– Твой отец видит во мне угрозу, потому что знает — я единственный, кто видит тебя настоящую, – Филипп развернул её к себе, заставляя смотреть в свои бездонные черные глаза. – Для него ты хрупкий фарфор. Для Дэна — младшая сестренка. А для меня ты — кислород, черт бы тебя побрал. Ты думаешь, мне легко дышать, когда ты улыбаешься другим?

Его пальцы сжались на её плечах чуть сильнее, чем следовало. В этом жесте была вся его суть: страсть, смешанная с неконтролируемой агрессией. Филипп боролся с собой годами, пытаясь сохранить маску «старшего брата», но с каждым днем, с каждым её взрослением, эта маска трещала по швам.

– Ты пугаешь меня, – тихо сказала Эрика, хотя в её голосе не было страха, лишь странное, тягучее напряжение.

– Я сам себя пугаю, когда ты рядом, – признался он, и на мгновение его лицо смягчилось, обнажая ту самую уязвимость, которую он показывал только ей. – Я пытался быть нормальным. Пытался позволить тебе жить своей жизнью. Но каждый раз, когда кто-то подходит к тебе ближе, чем на шаг, я хочу стереть его в порошок.

– Фил, это безумие...

– Да, безумие! – Он вдруг встряхнул её, его глаза вспыхнули яростью. – Три года назад я чуть не убил того мальчишку, и знаешь что? Я бы сделал это снова. И сделаю с любым, кто посмеет на тебя претендовать.

В коридоре послышались тяжелые шаги и приглушенные голоса. Эрика узнала голос брата и Стаса, брата Филиппа.

– Эрика? Ты там? – Дэн постучал в дверь. – Отец спрашивает, где ты. Гости уже собрались.

Филипп не шелохнулся. Он продолжал смотреть на Эрику так, словно во всем мире существовали только они двое. Напряжение между ними стало почти физическим, искрящимся, как оголенный провод.

– Уходи, Фил, – прошептала она, чувствуя, как сердце колотится о ребра. – Если они найдут нас здесь, будет скандал. Ты же знаешь, как отец разозлится.

– Пусть злится, – Филипп усмехнулся, но в этой усмешке не было радости. – Мне плевать на бизнес, на союзы и на их правила.

– Фил, открой дверь! – Голос Стаса стал более требовательным. – Мы знаем, что ты там. Не делай глупостей, отец уже не в настроении.

Филипп проигнорировал их. Он медленно поднял руку и коснулся щеки Эрики, ведя большим пальцем по её нижней губе. Его прикосновение было на удивление нежным, контрастируя с тем штормом, что бушевал в его глазах.

– Ты такая красивая, что это больно, – выдохнул он. – Моя маленькая цыганская принцесса с глазами океана.

– Я не маленькая, – дерзко ответила она, хотя дыхание сбилось.

– Я заметил, – его взгляд опустился к вырезу её платья, и Эрика почувствовала, как краска заливает лицо. – И это сводит меня с ума.

Снаружи послышался глухой удар — кажется, Дэн попытался навалиться на дверь плечом.

– Фил, твою мать! Открой, или я её вышибу! – крикнул Дэн.

Филипп прижал Эрику к стене рядом с дверью, скрывая их от возможного обзора, если дверь все-таки поддастся. Он навис над ней, блокируя любые пути к отступлению.

– Скажи мне, что ты чувствуешь то же самое, – потребовал он, его голос вибрировал от сдерживаемой страсти. – Скажи, что я для тебя не просто «брат».

– Ты знаешь, что это запрещено, – Эрика тяжело дышала, глядя в его глаза. – Наши отцы... они никогда не позволят. Это разрушит союз.

– К черту союз! – Он почти рычал. – Мне нужна ты, а не их грязные деньги. Скажи это, Эрика.

Она молчала, глядя на него с вызовом, хотя её пальцы непроизвольно вцепились в лацканы его пиджака. Она любила его. Любила этой странной, болезненной любовью с самого детства, когда он впервые подрался из-за неё в песочнице. Но признаться в этом значило разжечь войну.

– Я... – начала она, но слова застряли в горле.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась. Замок не выдержал мощного удара Дэна. В комнату ворвались Дэн и Стас, а за ними, с лицом чернее тучи, стоял сам Барон Горцын.

Картина, представшая перед ними, была однозначной: Филипп, прижимающий Эрику к стене, его лицо в опасной близости от её, и та самая атмосфера интимности, которую невозможно было скрыть.

– Филипп! – Рев отца Эрики, казалось, сотряс стены. – Отойди от моей дочери!

Стас быстро шагнул вперед, пытаясь схватить брата за плечо.

– Фил, ты совсем с катушек съехал? Идем отсюда, пока не поздно!

Но Филипп даже не обернулся. В этот момент, на глазах у всех, он сделал то, о чем мечтал долгие годы. Он обхватил лицо Эрики ладонями и накрыл её губы своими в жестком, собственническом поцелуе.

Это был не нежный поцелуй первой любви. Это было заявление о правах. Вкус его губ был горьким, как адреналин, и сладким, как долгожданная свобода. Эрика на мгновение замерла, ошеломленная его дерзостью, но затем её руки сами собой скользнули в его волосы, отвечая на этот безумный порыв.

В комнате воцарилась гробовая тишина, сменившаяся хаосом.

– Ах ты щенок! – Горцын-старший рванулся вперед, но Дэн успел перехватить отца, понимая, что если сейчас начнется драка, прольется кровь, которую не смыть годами.

Стас с силой оттащил Филиппа от Эрики. Фил тяжело дышал, его глаза лихорадочно блестели, а на губах играла торжествующая, почти безумная улыбка. Он смотрел только на Эрику, которая стояла у стены, прижимая пальцы к припухшим губам, её глаза были широко распахнуты.

– Ты перешел черту, Яров, – прошипел Дэн, вставая между сестрой и другом детства. – Ты больше не вхож в этот дом.

– Я уже давно перешел все черты, Дэн, – Филипп выпрямился, поправляя пиджак с ледяным спокойствием, которое пугало больше, чем его ярость. – И ты знаешь, что я не остановлюсь.

– Уведите его! – приказал Барон, его голос дрожал от сдерживаемого гнева. – Стас, забери брата, пока я не сделал то, о чем пожалеют обе наши семьи.

Стас, бледный и сосредоточенный, потащил Филиппа к выходу. Проходя мимо отца Эрики, Филипп на секунду задержался, встретившись с ним взглядом. В этом столкновении двух хищников было ясно одно: старый порядок рухнул.

Когда дверь за Яровыми закрылась, в комнате повисла тяжелая, удушливая тишина. Отец повернулся к Эрике. Его взгляд, обычно полный любви, теперь был полон разочарования и страха.

– Эрика... – начал он, но она покачала головой.

– Не надо, папа.

Она прошла мимо него к окну, глядя, как внизу, во дворе, Филипп садится в свою машину. Он не уехал сразу. Он поднял голову и посмотрел на её окно. В свете фонарей его лицо казалось высеченным из камня.

Эрика знала, что с этого момента её жизнь превратится в поле битвы. Филипп Яров не умел проигрывать, и он не умел отпускать. Он был её защитником, её кошмаром и её единственным кислородом в этом мире, полном фальши и насилия.

Она прикоснулась к стеклу, чувствуя, как внутри разгорается то же самое опасное пламя, которое только что выжгло всё их прошлое.

– Это только начало, – прошептала она в пустоту комнаты, зная, что Фил, где бы он ни был, слышит её сердце.

Вечеринка внизу продолжалась, музыка гремела, гости смеялись, не подозревая, что союз двух великих семей только что был принесен в жертву одержимости одного человека. И Эрика, глядя на уезжающий автомобиль Филиппа, впервые в жизни не чувствовала себя защищенной. Она чувствовала себя добычей, которую охотник наконец-то пометил как свою.

И самым страшным было то, что ей это нравилось.