Наследник Империи

Грохот пушек над Балтикой сливался с тяжелым, прерывистым дыханием в покоях Летнего дворца. Пока Петр, вцепившись в ванты и перекрывая рев волн своим громовым голосом, вел галеры на шведский флот у мыса Гангут, здесь, в тишине, нарушаемой лишь шелестом штор и вскриками роженицы, вершилась иная история.

Марта Самуиловна, бледная, с прилипшими ко лбу русыми прядями, сжимала простыни так, что белели костяшки пальцев. Ее нежное, хрупкое тело казалось слишком малым для той боли, что обрушилась на нее. Но в зеленых глазах, обычно полных ласки, сейчас горело упрямство.

– Еще немного, матушка, еще чуть-чуть, – шептала повитуха.

В тот самый миг, когда на флагмане «Элефант» спустили шведский флаг, и над морем разнеслось многоголосое «Виват!», в покоях раздался первый, требовательный крик новорожденного. Марта обессиленно откинулась на подушки, ловя губами воздух.

– Сын, – выдохнула она, когда ей на грудь положили теплый, тяжелый сверток. – Викентий. Победитель.

Мальчик не плакал долго. Он открыл глаза — ледяные, пронзительно-синие омуты, в которых, казалось, уже тогда отражалось холодное северное небо и сталь клинков.

Петр вернулся в Москву лишь через три месяца, пропахший порохом, солью и триумфом. Бояре, теснясь на крыльце, не дали ему даже скинуть дорожный плащ.

– С наследником, государь! С орлом молодым! – неслось со всех сторон.

Петр, широкоплечий, огромный, сгреб в охапку подошедшего Александра Меньшикова, который сиял так, будто сам стал отцом.

– Слышь, Данилыч? Сын! – Петр расхохотался, и этот смех, искренний и громогласный, заставил вздрогнуть тяжелые люстры. – Веди, веди к нему!

Увидев младенца, царь замер. Викентий лежал в колыбели, серьезно рассматривая гигантскую фигуру отца. В нем не было младенческой рыхлости; даже в три месяца он казался крепко сбитым, «литым».

– Моя порода, – тихо, с непривычной нежностью произнес Петр, протягивая огромный палец. Малыш тут же ухватился за него мертвой хваткой. – Гляди, Данилыч, хватка-то какая! Не выпустит своего.

– Истинный лев, мин херц, – улыбнулся Меньшиков, поправляя напудренный парик. – Весь в тебя, только глаза... Уж больно взгляд у него строгий для таких лет.

Викентий рос не по дням, а по часам. Он был молчалив, чем пугал учителей, но за его молчанием скрывался острый, как бритва, ум. Пока другие дети играли в солдатики, он чертил на песке схемы укреплений. Он был силен, широкоплеч и высок, как отец, но обладал спокойствием, которого Петру порой так не хватало. Если Викентий смотрел на провинившегося слугу или нерадивого офицера, тому не нужно было слов — ледяной взгляд синих глаз обжигал сильнее любого крика.

Прошло восемнадцать лет.

Война продолжалась, и теперь настало время Викентия доказать, что имя, данное матерью в день Гангута, принадлежит ему по праву. Штурм вражеской крепости был в самом разгаре. Дым застилал небо, превращая день в сумерки.

Викентий оказался отрезан от основных сил. В суматохе боя, когда взрыв разметал его отряд, юноша остался один на узком помосте, ведущем к главной башне. Впереди, преграждая путь, стоял десяток гвардейцев. Они были опытны, злы и вооружены до зубов.

Викентий тяжело дышал, сжимая рукоять шпаги, но понимал: в лобовую атаку идти — верная смерть. Его взгляд упал на тяжелую чугунную пушку, стоявшую на краю помоста.

– Помоги, Господи, – прошептал он, упираясь мощным плечом в холодный металл.

Мышцы под мундиром натянулись до предела. Гвардейцы, осознав его замысел, бросились к своей пушке на противоположной стороне, пытаясь развернуть ее первыми.

– Стреляй! – донесся крик вражеского командира.

Грохот. Мир вокруг Викентия исчез в столбе черного дыма и щепок.

Петр Первый, стоявший на холме с подзорной трубой, вздрогнул. Его сердце, не знавшее страха перед шведом, сейчас пропустило удар.

– Викентий! – крикнул он, порываясь броситься вниз, в самое пекло.

– Стой, государь! – Меньшиков вцепился в его рукав, удерживая. – Там огонь один, не пройдешь!

Дым медленно рассеивался. На помосте, среди обломков, лежало тело. Но через секунду оно шевельнулось. Викентий, весь в копоти, с глубокой царапиной на щеке, из которой сочилась кровь, не поднялся на ноги. Он лег на спину и, упершись ногами в лафет пушки, с невероятным усилием довернул ее.

Юноша вскочил, выхватил тлеющий фитиль у убитого канонира и прижал его к запалу.

Раздался оглушительный «Бах!».

Вражеский отряд просто испарился. Башня, в которую пришелся удар, накренилась, и ее верхняя часть с грохотом обрушилась вниз, погребая под собой остатки сопротивления.

Викентий встал в полный рост. Голова гудела, в ушах стоял невыносимый звон, но он стоял твердо, не качаясь. Он смотрел на пламя холодным, почти безразличным взглядом, словно видел это сотни раз. Достав из-за пазухи свернутый имперский флаг, он прикрепил его к обломку древка и поднял высоко над головой.

– Виват! – донеслось снизу от русских полков, увидевших знамя.

– Виват сыну! – проревел Петр, чувствуя, как по щеке ползет непрошеная слеза.

Возвращение в Москву было триумфальным, но для одной женщины этот триумф не имел значения, пока она не увидела его живым.

Марта Самуиловна ждала на крыльце дворца. Как только карета остановилась, и из нее вышел высокий, плечистый юноша в пыльном мундире, она бросилась к нему, забыв о придворном этикете.

– Сынок... Викентий... – она дрожащими руками обхватила его лицо, поворачивая то в одну, то в другую сторону. – Ранен? Где болит?

Викентий мягко перехватил ее руки и прижался губами к ее ладони.

– Лишь царапины, матушка. Не стоит тревог, – голос его был глубоким и спокойным.

– Царапины! – воскликнул подошедший Петр, хлопая сына по плечу так, что тот едва пошатнулся. – Марта, ты бы видела! Он один против десятерых! Пушку ногами ворочал! Данилыч, скажи!

Меньшиков, стоявший чуть поодаль, весело подмигнул царице.

– Истинная правда, матушка-государыня. У нас в армии теперь новый герой. Боюсь, скоро девки московские про покой забудут, как увидят такого витязя.

Викентий лишь едва заметно улыбнулся, оставаясь серьезным.

– Я лишь исполнял долг, отец, – сказал он, глядя Петру прямо в глаза. – Крепость взята, путь на север открыт.

– Строг ты, Викентий, – Петр обнял его за шею, притягивая к себе. – Весь в делах, весь в картах. Хоть сегодня отдохни. Марта, распорядись, чтобы пир был горой!

– Сначала я сама его осмотрю, – твердо сказала Марта, увлекая сына внутрь дворца. – Ваши пиры подождут. Ему нужно тепло и покой.

Уходя, Викентий обернулся на мгновение. Его взгляд встретился со взглядом Меньшикова. В этом обмене взглядами было всё: и признание силы, и молчаливое обещание великого будущего.

– Ну и парень, – прошептал Меньшиков, глядя им вслед. – Весь в тебя, Петр Алексеич. Только, сдается мне, он будет еще тверже камня.

– И слава Богу, – ответил Петр, глядя на заходящее солнце. – России нужны такие камни. На них империя стоять будет.