Лень

Синяя тюрьма славилась монстрами, психами и эгоистами всех мастей, но Исаги Йоичи был феноменом совершенно иного порядка.

Он был ленив. Не просто ленив так, как ленятся обычные подростки, мечтающие подольше поспать перед школой, и даже не так, как Наги Сейширо, который хотя бы оживал, стоило Рео Микаге пообещать ему новую видеоигру или закинуть точный пас прямо на подъем бутсы. Йоичи превосходил Наги в искусстве энергосбережения на световые годы. У Наги был деятельный, навязчивый поводырь, заставлявший его гений сиять. У Исаги не было никого, кроме непреодолимого желания слиться с матами в комнате отдыха.

До прихода в проект Джинпачи Эго о Йоичи не слышал ровным счетом никто. В средней школе он выходил на поле лишь тогда, когда тренер грозился выгнать его за неуспеваемость по физкультуре. В старшей — намеренно прятался на скамейке запасных за спинами широкоплечих первогодков, надевая две куртки сразу, чтобы притвориться кучей забытой спортивной формы.

Его присутствие в Блю Локе само по себе казалось ошибкой системы. Во время нормативов он плелся последним, удерживая ровно ту скорость, которая позволяла не вылететь по нижнему порогу таймера. Во время командных тренировок он выбирал позицию, где прессинг был минимальным, и делал самые короткие, незаметные передачи из всех возможных.

– Эй, слизняк, – рычал Итоси Рин, останавливаясь посреди центрального зала и с отвращением пиная мяч в сторону сидящего под стеной Исаги. – Ты сюда спать пришел? Если твои ноги атрофировались, убирайся вон. Ты мешаешь мне отрабатывать траектории.

Исаги, полуприкрыв свои глубокие, омутно-синие глаза, даже не моргнул, когда мяч просвистел в сантиметре от его взъерошенных темных волос. Он лишь удобнее подоткнул под голову свернутый тренировочный жилет.

– Рин, гравитация сегодня особенно тяжелая, – монотонно, без единой капли стыда отозвался Йоичи. – И пол здесь твердый. Зачем тратить калории на бег, если мяч в конце концов все равно остановится сам по себе?

– Я тебя урою, – совершенно серьезно пообещал Рин, и в его бирюзовых глазах вспыхнуло то самое мрачное пламя, от которого у остальных участников стыла кровь в жилах. – Ты кусок бесполезного мусора. Я не понимаю, зачем Эго держит здесь такое ничтожество.

– Спроси у него, – зевнул Исаги, прикрывая лицо ладонью от яркого флуоресцентного света. – И если он решит меня выгнать… пусть организует доставку прямо на диван в моей спальне. Пешком я до станции не дойду.

Рин стиснул зубы так, что скрип челюстей эхом разнесся по пустому тренировочному отсеку. Больше всего на свете Рин ненавидел теплохладность. Он жил ради разрушения, ради абсолютной победы, ради того, чтобы разорвать образ старшего брата на куски и доказать собственное превосходство. Но этот парень — это апатичное недоразумение с пустым взглядом — вызывало в нем зудящее, ядовитое раздражение. Потому что иногда, в редчайшие секунды, когда мяч случайно рикошетил в угол, где стоял Исаги, Йоичи касался его так, словно законы физики подчинялись движению его стопы без малейшего звука.

Это было похоже на мираж. Всего одно прикосновение — мягкое, безупречное, пугающе совершенное — и мяч послушно замирал у ног Исаги, словно ручной зверь. А потом Йоичи просто отбивал его ближайшему игроку и снова выключался из реальности.

– Ты издеваешься надо мной, – прошипел тогда Рин, шагнув вперед и наступив носком бутсы прямо между бедер развалившегося на полу Исаги, угрожающе нависая сверху. – Ты что-то прячешь? Думаешь, ты особенный?

– Рин… – протянул Исаги, лениво скосив на него затуманенный взгляд и даже не шелохнувшись от столь откровенного вторжения в личное пространство. – Твоя аура слишком громкая. Отойди, от тебя исходит жар, а я пытаюсь остыть.

– Ублюдок.

Их странное противостояние, больше напоминавшее войну бушующего шторма со скалой из чистого пенопласта, продолжалось вплоть до того дня, когда двери главного мониторного блока распахнулись для экстренного общего сбора.

---

На гигантской стеклянной платформе, возвышаясь над залом, стоял Джинпачи Эго. Его нездоровое, бледное лицо искривляла странная, нервная ухмылка. Рядом с ним находились двое.

Первого знала вся Япония, да и весь мир. Итоси Саэ. Национальный гений, плеймейкер молодежки мадридского «Реала», воплощение холодного европейского превосходства. Он стоял, скрестив руки на груди, с неизменно кислым, надменным выражением лица, бросая равнодушные взгляды на столпившихся внизу подростков.

Но второй человек приковывал к себе взгляды ничуть не меньше.

Высокий, гибкий, словно дикая кошка, с загорелой кожей, выдававшей каталонское солнце, и вьющимися каштановыми волосами, небрежно собранными сзади. Банни Иглесиас. Главная сенсация молодежного испанского футбола, форвард с повадками хищника и дурной славой абсолютного анархиста на поле. О его агрессивной, техничной и до безумия пластичной игре в Европе ходили легенды, а желтая пресса без устали смаковала его громкие выходки, стычки с арбитрами и скандальные романы.

Рин замер внизу зала, мгновенно окаменев. Его взгляд намертво впился в брата. Пальцы Рина сжались в кулаки с такой силой, что побелели костяшки.

– Саэ… – глухо выдохнул он, готовясь к взрыву, к драке, к уничтожению.

Саэ даже не посмотрел на него. Он лишь слегка повернул голову к стоявшему рядом Банни и негромко, но отчетливо произнес:

– Я же говорил тебе, что здесь одна серость. Зачем мы вообще потратили время на перелет?

– Расслабься, сокровище мое, – отозвался Банни на чистом, певучем испанском с легкой примесью японского акцента. Его голос звучал хрипловато и бархатно. Он положил тяжелую ладонь прямо на плечо Саэ, слегка сжав пальцы и проведя большим пальцем по линии его шеи — жест был настолько интимным и собственническим, что у половины парней внизу отвисли челюсти. – Мы здесь не ради твоего незрелого братца и не ради этих пустых манекенов.

Саэ лишь дернул плечом, но руку Банни не сбросил, позволив ладони испанца соскользнуть ниже, к ключице.

– Твоя одержимость этим придурком начинает действовать мне на нервы, Банни, – холодно бросил старший Итоси. – Если он такой, как ты говоришь, он сам должен был приползти в Европу.

– Он не приползет, – рассмеялся Банни. Звук его смеха был дерзким, раскатистым. – Ему лень даже билет на самолет забронировать, ты же знаешь.

Банни перегнулся через стеклянные перила, обводя притихшую толпу внимательным, хищным взглядом янтарных глаз. Он скользил по Бачире, по Баро, по застывшему от ярости Рину… и вдруг его лицо озарилось широкой, абсолютно счастливой и одновременно хищной улыбкой.

– Эй! Йои!

В зале повисла мертвая тишина. Все переглянулись.

– Кто такой «Йои»? – нахмурился Раичи.

Банни, не дожидаясь приглашения Эго, легко перемахнул через ограждение трибуны, с кошачьей грацией спрыгнул на металлический трап и спустился вниз, прямо на искусственный газон. Он шел размашистым, пружинистым шагом, совершенно игнорируя направленные на него взгляды лучших нападающих Японии.

Он обошел Наги, едва не сбив плечом Рео, и целенаправленно направился в самый дальний, темный угол зала. Туда, где, прислонившись спиной к тренажеру, тихо клевал носом Исаги.

– Йои, матерь божья, ты спишь прямо на тренировке? – прогремел голос Банни.

Исаги тяжело вздохнул, медленно открыл один глаз и скривился так, словно проглотил лимон.

– Банни… – страдальчески простонал он, сползая по стенке еще ниже. – Почему ты так громко орешь? И откуда ты вообще здесь взялся?

– Откуда я взялся?! – Испанец в мгновение ока оказался рядом, опустился на корточки и без малейших церемоний сгреб Исаги в удушающие объятия, зарываясь носом в его макушку и от души взъерошивая ему волосы. – Твоя мать оборвала мне все телефоны в Мадриде! Она сказала, что ты ушел в какой-то дурацкий лагерь для промывки мозгов, где вас заставляют бегать по утрам! Я бросил тренировочный сбор, притащил за шкирку этого ледяного принца Саэ и прилетел спасать тебя от переутомления!

– Пусти, ты меня задушишь, – вяло отбивался Исаги, но его попытки сопротивления напоминали возню сонного котенка. – И я не переутомляюсь. Я здесь почти ничего не делаю. Тут дают бесплатный рис и отличный стейк, если просто иногда пинать мяч.

Вся Синяя тюрьма замерла. Рин стоял неподвижно, его глаза расширились от шока и ярости.

– Что… за чертовщина? – вырвалось у Бачиры. – Исаги… знает Банни Иглесиаса?!

Банни наконец отпустил Йоичи, но остался сидеть перед ним, положив руки на колени и оглядывая младшего с ног до головы с искренней тревогой:

– Ты похудел. Они заставляют тебя прессинговать? Покажи мне того ублюдка в очках, я выбью ему зубы. Ты с десяти лет не бегал кроссы дольше десяти минут, тебе вредно, у тебя сердце хрупкое для этой бессмысленной суеты!

– Банни, прекрати, – поморщился Исаги, закрывая лицо ладонями. – Мне семнадцать, а не пять. И у нас разные фамилии, потому что твоя мать вышла за моего отца, когда нам было по восемь, так что прекрати вести себя так, будто ты мой опекун.

– Я твой старший брат! – возмутился Банни, шутливо щелкнув Исаги по носу. – И единственный человек на этой планете, который видел, как ты забил семь мячей молодежке «Барселоны» в тринадцать лет, просто стоя в центральном круге, потому что тебе было лень бежать в штрафную!

По залу прокатился глухой, пораженный гул.

Саэ медленно спустился по ступенькам следом за Банни. Его ледяной взгляд скользнул по фигуре Исаги, оценивая каждый сантиметр.

– Так это и есть твое легендарное чудовище? – с ядом в голосе произнес Саэ, останавливаясь в двух шагах от них. – Тот самый парень, ради которого ты три года назад пытался переписать контракт с академией, требуя включить в него пункт о «сохранении покоя второго номера»? Выглядит как обычный бездарный мусор. Он даже стоять ровно не может.

Банни мгновенно окрысился, вскакивая на ноги. В нем проснулся тот самый дикий зверь, которого боялись защитники Ла Лиги. Он шагнул к Саэ вплотную, опасно наклонив голову:

– Следи за языком, Саэ. Ты потрясающий полузащитник, и в постели ты стоишь каждого цента своего золотого контракта, но если ты еще раз назовешь Йоичи мусором — я сломаю тебе твою драгоценную рабочую ногу.

Исаги тихо застонал, вжимаясь затылком в стену:

– Боже, избавьте меня от подробностей вашей личной жизни… Я просто хотел поспать…

Но Рин больше не мог выносить этот спектакль.

Воздух вокруг младшего Итоси сгустился до состояния смолы. Он подошел к ним быстрым, чеканным шагом, прожигая взглядом сначала Саэ, затем Банни, и наконец остановился прямо перед сидящим на полу Исаги. Тень Рина полностью накрыла Йоичи.

– Заткнитесь все, – голос Рина дрожал от сдерживаемой, первобытной агрессии. Он схватил Исаги за ворот тренировочной футболки и рывком поднял его на ноги, заставляя смотреть прямо себе в глаза. – Ты. Посмотри на меня.

Исаги моргнул, его дыхание сбилось от резкого движения. Лицо Рина было опасно близко. Рин тяжело дышал, его зрачки сузились до булавочных головок, а в уголках губ застыла болезненная, бешеная гримаса.

– Ты врал мне? – прошипел Рин ему в лицо. Пальцы Рина больно впивались в ткань на груди Исаги, ткань опасно затрещала. – Ты притворялся слабаком? Строил из себя ленивое ничтожество, пока я пахал здесь как проклятый? Ты смеялся надо мной за моей спиной?!

Банни дернулся вперед, его глаза опасно вспыхнули:

– Эй, щенок, убери от него свои грёбаные руки, пока я…

– Стой, Банни, – неожиданно твердо перебил его Исаги.

Голос Йоичи изменился. В нем больше не было сонной, вязкой тягучести. Это было короткое, холодное предостережение. Иглесиас замер, скрипнув зубами, но отступил на полшага назад, скрестив руки на груди и сверля Рина взглядом палача. Саэ наблюдал за этой сценой с едва уловимым, мрачным любопытством.

Исаги не пытался вырваться из захвата Рина. Он просто смотрел на него снизу вверх. С такого расстояния Рин мог разглядеть каждую крапинку в радужке Исаги — темной, бездонной, пугающей. В этих глазах не было ни страха, ни вины. Только безграничная, всепоглощающая скука, сквозь которую внезапно пробилась тончайшая, острая, как скальпель, искра осознания.

– Я никогда тебе не врал, Рин, – негромко произнес Исаги. Его рука медленно, плавно поднялась и легла на запястье Рина. Хватка Йоичи была неожиданно сухой, железной, безупречно точной — он нажал на связку в основание ладони так, что пальцы Рина непроизвольно ослабли. – Я действительно считаю, что тратить силы на бессмысленную беготню — это глупо. Футбол — это просто геометрия и тайминг. Мяч всегда быстрее любого человека. Зачем мне бежать туда, где я и так окажусь, если просто подожду два хода?

– Докажи, – прорычал Рин, не отводя взгляда, чувствуя, как его сердце сходит с ума в груди от этой ледяной хватки и невыносимой близости. – Докажи мне прямо сейчас, чертов лентяй. Или я уничтожу тебя прямо на этом газоне.

Джинпачи Эго на экране громко щелкнул зубами, раскусывая чупа-чупс.

– Прекрасно-прекрасно, – раздался его дребезжащий голос из динамиков. – Раз уж у нас такие высокооплачиваемые гости… Давайте устроим небольшое реалити-шоу. Пять минут. Поле «Б». Банни и Исаги против братьев Итоси. Посмотрим, чье эго окажется более ядовитым.

---

Воздух на поле «Б» казался наэлектризованным до предела. Остальные игроки Синей тюрьмы столпились за прозрачными ограждениями, боясь даже вздохнуть.

На поле стояли четверо.

Саэ разминал голеностоп с привычной аристократической грацией, бросая на Банни холодные, предостерегающие взгляды.

– Если ты порвешь связку из-за этой дурости, Банни, клуб оштрафует тебя на месячную зарплату, – бросил старший Итоси.

– Заткнись и играй в защите, куколка, – оскалился Банни, игриво посылая ему воздушный поцелуй. – Ты давно не видел Йоичи в деле. Поверь, тебе захочется пересмотреть свое определение совершенства.

Рин стоял чуть впереди брата. Вся его поза выражала предельную концентрацию хищника, вышедшего на охоту. Его аура вздымалась вокруг него удушливой волной тьмы. Но его взгляд был прикован исключительно к Исаги.

А Исаги… Исаги стоял в центре поля, засунув руки в карманы шорт, и зевал во весь рот.

– Банни, – позвал он хрипло. – Ровно пять минут. Если мы не закончим за пять минут, я лягу прямо на траву и пусть они забивают сколько хотят.

– Договорились, соня, – усмехнулся испанец, устанавливая мяч в центре. – Играем как в детстве в Барселоне. Ты просто смотришь, я просто отдаю.

Свисток виртуального судьи разорвал тишину.

Банни коснулся мяча. В ту же секунду Рин сорвался с места с чудовищной скоростью. Это был прессинг на грани фола, чистая жажда крови. Он стелился в подкате, намереваясь вырвать мяч вместе с ногами испанца, но Банни лишь вызывающе подмигнул ему, элегантно перебросил мяч пяткой через голову Рина и, резко крутанувшись вокруг своей оси, ушел в отрыв.

Саэ прочитал это мгновенно. Он уже смещался назад, перекрывая траекторию движения Банни с хирургической точностью.

– Слишком предсказуемо, Иглесиас, – холодно бросил Саэ, выдвигая корпус, чтобы заблокировать прорыв любовника. – Ты всегда уходишь влево, когда нервничаешь.

– А я и не иду влево, милый, – оскалился Банни.

Он даже не посмотрел назад. Не сделал обманного движения. Он просто ударил по мячу внешней стороной стопы — сильно, резко, по странной, срезанной дуге, отправляя его в абсолютно пустую зону, где не было никого.

Саэ на мгновение нахмурился, не понимая замысла. Рин, уже поднявшийся на ноги, обернулся, выискивая цель этой безумной передачи.

И в этот момент пространство словно раскололось.

Исаги сделал всего два шага.

Не спринт. Не рывок на пределе возможностей. Это было плавное, почти ленивое движение тела, скользнувшего сквозь слепую зону Рина. Казалось, Йоичи даже не оторвал пяток от газона, но он оказался ровно в той точке, куда приземлился мяч, секунда в секунду.

И тогда Исаги открыл глаза.

По залу прокатилась волна холода. Те, кто смотрел с трибун — Бачира, Чигири, Наги — инстинктивно отшатнулись назад. Взгляд Исаги больше не был сонным. В нем закручивалась чудовищная, бездонная черная воронка, сканирующая поле до мельчайшей пылинки. Он видел всё: угол наклона стопы Саэ, вектор инерции разворачивающегося Рина, сопротивление воздуха, расстояние до ворот.

Ему не нужно было бежать. Поле само пришло к нему.

– Что за… – прошептал Рин, срываясь назад, пытаясь достать его, накрыть, уничтожить эту иллюзию.

Исаги не стал обрабатывать мяч. Он даже не стал подстраивать корпус. Он встретил опускающийся снаряд в воздухе одним-единственным касанием — легким, как взмах крыла бабочки.

Прямой удар. Но не тот прямой удар, который знали в Блю Локе. Это был удар идеальной, пугающей чистоты. Мяч не полетел по дуге, он не вращался. Он сорвался с ноги Исаги с сухим, глухим треском, рассекая воздух по идеально прямой, математически безупречной лазерной траектории и вонзился точно в девятку ворот системы.

Голографическая сетка задрожала от ярости удара.

1:0.

Время розыгрыша: тринадцать секунд.

На поле повисла такая тишина, что было слышно, как гудят трансформаторы под потолком.

Саэ замер на месте, его зрачки сузились. Он медленно перевел взгляд с сетки ворот на стоящего в центре поля подростка.

– Без обработки… с полулета… с расстояния тридцати двух метров… – бесцветным голосом констатировал старший Итоси. Его лицо больше не было надменным. На нем проступило редчайшее выражение шока. – Он даже не смотрел на створ.

Банни стоял, довольно упершись руками в бока, и запрокинул голову, заливаясь торжествующим смехом:

– Я же говорил тебе, Саэ! Этот мелкий ублюдок — абсолютный гений! Ему просто лень двигать задницей ради обычных голов, поэтому он научился забивать отовсюду, лишь бы не бегать лишние десять метров!

Исаги тем временем шумно выдохнул, опустил плечи и снова ссутулился. Опасное, всепожирающее пламя в его глазах погасло так же мгновенно, как и зажглось.

– Всё? – пробормотал он, поворачиваясь к табло. – Мы забили. Я могу идти в душ?

– Нет, – раздался сзади хриплый, дрожащий от бешенства и болезненного восторга голос.

Рин стоял в паре метров от него. Его грудь тяжело вздымалась. По виску стекала капля пота, хотя он почти не успел вспотеть. Но внутри Рина что-то сломалось и перестроилось заново. Тот хаос, та пустота, которую он пытался заполнить ненавистью к брату, внезапно сжались в одну-единственную, раскаленную добела точку.

Точку, в центре которой стоял Исаги Йоичи.

Рин шагнул к нему, сокращая расстояние, и схватил Исаги за подбородок, резко вздергивая его лицо вверх. Пальцы Рина дрожали от перевозбуждения, ногти почти впивались в бледную кожу.

– Ты… чудовище, – выдохнул Рин, глядя в эти тусклые, сонные синие глаза, за которыми только что скрывалась бездна. – Ты все это время смотрел на меня сверху вниз? Ты видел все поле? Ты видел меня насквозь?

Исаги поморщился от жесткого прикосновения, но его веки снова отяжелели.

– Рин, ты слишком драматизируешь… Отпусти, мне больно.

– Заткнись, – оборвал его Рин, и в его голосе прозвучало нечто столь темное, собственническое и интимное, что у стоявших неподалеку перехватило дыхание. – Ты никуда не уйдешь. Ты больше не сделаешь ни одного паса в сторону. Я заставлю тебя бегать. Я заставлю тебя играть так каждую гребаную секунду, пока ты не сдохнешь на поле подо мной.

Исаги лишь тяжело, обреченно вздохнул, чувствуя жар чужого дыхания на своих губах:

– Какой же ты утомительный…

---

Поздней ночью Синяя тюрьма погрузилась в полумрак. Отбой прозвенел два часа назад, но коридоры жилого блока не пустовали.

В узком, неосвещенном техническом проходе между раздевалками и тренировочным блоком стояли двое.

Саэ был прижат спиной к холодной металлической стене, его дыхание сбивалось, а тонкие пальцы судорожно комкали ткань брендовой толстовки Банни. Испанец нависал над ним всем телом, тяжело, требовательно целуя старшего Итоси, буквально выпивая из него воздух. Поцелуй был грубым, влажным, полным укусов и гортанных стонов — Банни брал то, что принадлежало ему по праву, с той же дикой страстью, с какой врывался в штрафную площадь соперников.

– Ты спятил… прямо здесь… – с трудом выдохнул Саэ, когда Банни на секунду оторвался от его искусанных губ, спускаясь поцелуями к пульсирующей жилке на шее, оставляя там багровые, яркие следы.

– Плевать, – прорычал Банни, просовывая горячую ладонь под футболку Саэ, оглаживая стальные мышцы пресса и заставляя гения японского футбола тихо, прерывисто всхлипнуть от удовольствия. – Ты весь день смотрел на моего брата так, будто хотел его вскрыть. Смотри на меня, Саэ. Я здесь. Твой личный кошмар.

– Твой брат… опасен, – прошептал Саэ, запрокидывая голову назад и прижимаясь затылком к металлу, когда пальцы Банни скользнули ниже, расстегивая пряжку его ремня. – Он убьет футбол в этой стране своей ленью… или сожрет его целиком.

– Пусть жрет, – усмехнулся Банни в самые губы Саэ, резко подаваясь вперед и вжимаясь пахом в его бедро, выбивая из старшего Итоси сдавленный стон. – А пока он спит… ты принадлежишь мне.

В это же самое время, в нескольких метрах дальше по коридору, у дверей общей спальни разворачивалась иная сцена.

Исаги медленно брел с полотенцем на шее, мечтая только о подушке. Его мышцы приятно ныли после горячего душа, мысли путались, сознание уплывало в благословенный сон.

Но стоило ему взяться за ручку двери, как сильная рука перехватила его запястье, резко развернула и втолкнула в темный угол за вентиляционной шахтой.

Спина Исаги мягко ударилась о звукоизоляционную панель. Перед ним стоял Рин.

На младшем Итоси были только тренировочные штаны. Его обнаженный торс блестел от свежего пота — он явно тренировался все эти часы в одиночестве, доводя себя до изнеможения, пытаясь выжечь из памяти тот единственный, безупречный удар Йоичи.

– Ты не спишь, – прошептал Рин. Его голос был хриплым, сорванным.

– Я пытался, пока ты не напал на меня из засады, – вяло отозвался Исаги, даже не пытаясь вырваться. Он устало прислонился головой к стене. – Рин, серьезно. Полночь. Мой лимит активности на сегодня исчерпан еще утром.

Рин не слушал. Он шагнул вплотную, загоняя Исаги в капкан своего мускулистого, разгоряченного тела. Запах Рина — терпкий пот, горькая мята и чистая, животная ярость — ударил Исаги в нос, заставляя его сердце против воли сделать пару быстрых, неровных ударов.

Рин поднял обе руки, уперевшись ладонями в стену по обе стороны от головы Йоичи, наклоняясь так близко, что их носы почти соприкасались.

– Ты разбудил во мне что-то мерзкое, Исаги, – прошептал Рин, и его темный взгляд лихорадочно ощупывал влажные после душа губы Йоичи, его полуприкрытые глаза, тонкую линию ключиц, выглядывающую из выреза растянутой футболки. – Я думал, что хочу уничтожить только Саэ. Но теперь… я хочу уничтожить тебя. Я хочу разорвать эту твою дурацкую маску абсолютного покоя.

– Зачем тебе это? – тихо спросил Исаги. Его голос звучал ровно, но веки чуть дрогнули. Он чувствовал, как от тела Рина исходит удушливый жар, как дрожат от напряжения мышцы на чужих руках.

– Потому что ты смотришь на мир так, будто он тебе должен, – оскалился Рин. Его ладонь оторвалась от стены и медленно, с тяжелым нажимом легла на шею Исаги. Не чтобы задушить, а чтобы почувствовать, как под тонкой кожей испуганно бьется сонный пульс. Большой палец Рина властно очертил нижнюю губу Йоичи, слегка оттягивая ее вниз. – Ты гений, которому плевать на собственный дар. Это бесит меня больше всего на свете.

– А если мне действительно плевать? – прошептал Исаги, глядя прямо в горящие бирюзовые глаза.

– Я заставлю тебя захотеть, – рыкнул Рин.

Он не выдержал. Рин подался вперед и яростно, голодно впился в губы Исаги.

Это не было похоже на нежность. Это было столкновение, укус, попытка силой вырвать эмоцию, вдохнуть огонь в это ленивое, недвижимое тело. Рин целовал его жадно, глубоко, сминая податливые губы, сминая его сопротивление, которого, впрочем, почти и не было.

Исаги тихо выдохнул через нос. На долю секунды его тело напряглось, отвечая на это грубое вторжение странной, пугающей податливостью. Руки Йоичи сами собой поднялись и легко, почти невесомо легли на горячие, напряженные плечи Рина. Пальцы Исаги слабо сжались на чужих мускулах — не отталкивая, а словно лениво принимая этот шторм, позволяя ему бушевать вокруг себя.

Когда Рин наконец оторвался от него, тяжело дыша, их губы были влажными и припухшими, а между ними повисла тонкая нить слюны.

Рин тяжело прижался лбом ко лбу Исаги, его пальцы все еще сжимали шею Йоичи, чувствуя, как участился чужой пульс.

– Завтра в шесть утра, – хрипло выдохнул Рин в самые губы Исаги. – Ты выйдешь на поле со мной. И ты будешь бить по воротам, пока твои ноги не откажут.

Исаги слабо, едва заметно улыбнулся уголком разбитых губ, снова прикрывая глаза:

– Если я не высплюсь, Рин… я просто упаду на тебя прямо на газоне.

– Только попробуй, – зло выдохнул Рин, но в темноте коридора его хватка на затылке Исаги стала на удивление бережной, почти ласковой. – Я похороню тебя прямо там.

Синяя тюрьма спала, но в ее недрах ленивый монстр наконец приоткрыл глаза. И пламя, зажженное чужой одержимостью, уже невозможно было потушить простым желанием вернуться в постель.