Другая

Кровь была удивительно горячей. Она толчками просачивалась сквозь тонкий шелк праздничного платья, пачкая ткань, превращая безупречную белизну в тяжелое, липкое багровое месиво. Холод пришел следом — не снаружи, а изнутри, расползаясь от раны под ребрами к кончикам пальцев, сковывая дыхание, превращая каждый вдох в хриплый, мучительный спазм.

Айрин опустилась на колени прямо на каменные плиты террасы. Мир вокруг смазался: крики гвардейцев, звон обнаженной стали, глухой стук арбалетного болта, сорвавшегося с тетивы где-то в густых тенях сада. Все это внезапно отдалилось, словно происходило за толщей мутной воды.

Единственным четким пятном перед глазами осталось его лицо.

Черные, как вороново крыло, волосы растрепались от ветра. А в янтарно-желтых глазах, всегда таких надменных, холодных и непроницаемых, застыл дикий, почти животный ужас. Кайл подхватил ее прежде, чем ее плечи коснулись камня. Его сильные руки дрожали — Айрин никогда прежде не видела, чтобы герцог Кайл де Морней дрожал.

– Айрин!.. – Его голос сорвался, треснул, потеряв привычную стальную выправку. – Айрин, держись, слышишь меня?! Лекаря! Живо сюда лекаря, проклятье!

Она смотрела на него снизу вверх, и ее веки казались налитыми свинцом. Фиалковые глаза затуманивались, но мысль в голове билась одна — простая, острая и безжалостная, как лезвие кинжала, вошедшее ей под сердце.

Почему?..

Почему ты смотришь на меня сейчас с таким выражением? Почему в твоих глазах наконец-то отражаюсь я, а не призрак, за которым ты гонялся все эти годы?

Они были женаты два года. Два бесконечных, ледяных года, в течение которых Айрин каждый божий день умирала медленной смертью — не от яда или клинка, а от невидимого присутствия той, другой.

Элеоноры.

Женщины, чье имя никто в замке не смел произносить вслух, но чей незримый силуэт стоял за спиной Кайла всякий раз, когда он переступал порог покоев.

Они ведь не были похожи. Совершенно, абсолютно. Айрин с горькой усмешкой вспоминала, как часами разглядывала единственный сохранившийся портрет покойной невесты Кайла, спрятанный в дальнем ящике его кабинета. У Элеоноры были золотисто-каштановые кудри, мягкие ямочки на круглых щеках и теплые карие глаза, светившиеся живым, беспечным озорством.

У Айрин были прямые белые волосы, падавшие до талии тяжелым серебряным водопадом, бледная кожа и фиалковые глаза — холодные, прозрачные, цвета предрассветных сумерек. У нее была иная походка, иной голос, иные привычки. Она не умела смеяться так громко и заразительно, как та, погибшая три года назад на охоте. Айрин была дочерью северного рода: сдержанной, гордой, привыкшей терпеть боль молча.

И все же Кайл женился на ней.

Когда отец объявил о помолвке, наивное сердце шестнадцатилетней девушки трепетало. Кайл де Морней был легендой — непобедимый полководец, статный, пугающе красивый мужчина с золотыми глазами хищной птицы. Айрин мечтала заслужить его уважение, стать ему опорой, растопить его скорбь.

Как же глупа она была.

С самого первого дня их брака она чувствовала: он не видел ее. Его взгляд скользил по ее лицу, задерживался на линии скул, но искал в ней не Айрин. Он искал знакомый наклон головы. Он искал тень чужой улыбки.

«Элеонора никогда не любила чай с мятой, прикажи подать ромашковый», – бросал он мимоходом слугам, даже не взглянув на то, что чашка уже стояла перед ней.

«Элеонора высаживала в оранжерее белые розы, к чему здесь эти синие глицинии?» – холодно замечал он, когда Айрин пыталась вдохнуть немного красок в мрачные залы его родового поместья.

«Она бы не стала молчать. Она бы сказала все прямо», – произнес он однажды после дипломатического приема, где Айрин весь вечер искусно гасила назревающий конфликт с послами соседнего королевства, действуя мягко и дипломатично. Вместо благодарности она получила упрек. Потому что та поступила бы иначе. Та была импульсивной, дерзкой, вспыльчивой.

Айрин старалась. Боги видят, как отчаянно она пыталась доказать, что имеет право на существование. Она выучила наизусть историю его рода, разбиралась в его счетах, лечила его раны после стычек на границе, не смыкая глаз ночами. Она училась готовить те блюда, которые он предпочитал. Она отдавала ему всю себя без остатка, шаг за шагом сдирая с себя собственную кожу, чтобы втиснуться в форму идеальной жены.

И всякий раз натыкалась на глухую стену его сравнений.

Даже в редкие ночи, когда он приходил в ее спальню — молчаливый, темный, пахнущий вином и дождем — его пальцы касались ее белых волос почти со страхом. Словно он ненавидел себя за то, что желает женщину, чьи локоны не пахли осенней листвой и медом, как у Элеоноры. Он сжимал ее плечи слишком крепко, закрывал глаза, и Айрин знала, кого именно он представлял под своими руками в приступе немой, яростной страсти.

Она плакала тогда. Тихо, уткнувшись в подушку, пока он спал рядом, отвернувшись к стене.

А потом слезы закончились. Пришло смирение. Месяца три назад Айрин просто перестала ждать. Она перестала менять цветы в гостиной, перестала спрашивать, как прошел его день, перестала ловить его желтый, обжигающий взгляд. Она приняла свою роль: она была безымянным призраком при живом муже, ширмой, призванной заполнить пустоту в его замерзшем сердце, которую невозможно было заполнить.

Она смирилась с тем, что для Кайла де Морнея она никогда не станет кем-то настоящим.

Так почему же сейчас ее тело среагировало быстрее разума?

Когда на балконе щелкнул арбалет, когда блеснул наконечник, нацеленный в незащищенную спину Кайла — он в этот момент наклонился, чтобы поднять оброненный ею веер, — она не думала о мести. Не думала о гордости. Не думала о том, что ее смерть освободит его от ненавистного напоминания.

Она просто шагнула вперед. Потому что любила его. Безответно, безнадежно, вопреки всему здравому смыслу, любила этого жестокого, слепого человека.

И закрыла его собой.

– Айрин... Айрин, посмотри на меня! – Кайл прижимал ладонь к ее ране, пытаясь остановить кровь, но багрянец хлестал между его длинных, тонких пальцев. Его черные рукава намокли, на золотых манжетах осели алые капли. – Не смей закрывать глаза! Слышишь меня?! Не смей!

Она приоткрыла губы, но вместо слов наружу вырвался лишь влажный кашель. На подбородке выступила кровь.

– Зачем?.. – выдавил он. В его голосе звенело такое сокрушительное отчаяние, какого она не слышала никогда в жизни. – Зачем ты это сделала, глупая?! Ты ведь знала... знала, куда он целил!

Айрин слабо повела уголком губ.

Неужели и сейчас ты скажешь, что «она» поступила бы так же? Неужели ты думаешь, что я сделала это, чтобы доказать тебе что-то?

Ей хотелось крикнуть ему в лицо: «Элеонора бросилась бы под стрелу? Элеонора спасла бы тебя? Скажи это! Скажи, что даже моя смерть — лишь бледная копия чужого величия!»

Но она не могла говорить. Воздуха катастрофически не хватало. Легкие словно залило расплавленным свинцом.

Кайл наклонился ниже. Его лоб коснулся ее взмокшего виска. И вдруг на ее щеку упало что-то горячее. Капля. Затем еще одна.

Айрин с неимоверным усилием сфокусировала взгляд.

Кайл плакал.

Великий полководец, человек, не проронивший ни слезинки даже на погребальном костре своей первой возлюбленной — тогда он стоял лишь с окаменевшим лицом, сжав кулаки до белых костяшек, — сейчас рыдал. Его плечи сотрясались, желтые глаза помутнели от слез, смывавших вековую спесь и холод.

– Прости меня... – прошептал он, и его голос сорвался в сиплый стон. – Прости меня, Айрин. Умоляю, прости...

Айрин вздрогнула.

Айрин.

Не «миледи». Не «герцогиня». И даже не то повисшее в воздухе молчание, которым он обычно заменял обращение к ней. Он назвал ее по имени.

Почему ты плачешь? Неужели только потому, что я умираю у тебя на руках? Неужели ты оплакиваешь еще одну потерю в своей жизни, потому что судьба снова отняла у тебя куклу?

– Не умирай... – Кайл сжал ее остывающую ладонь, прижал к своим губам, пачкая рот ее кровью. – Я был слеп. Боги, каким же безумцем я был... Я держался за прах, за прошлое, которого больше нет, и не видел... не видел, кто был рядом со мной.

Его пальцы дрожали, путаясь в ее белых волосах. Он не отстранялся. Он целовал эти серебряные пряди с яростной, безумной нежностью.

– Ты настоящая, – задыхаясь, шептал он, глядя прямо в ее фиалковые глаза. В самую глубину. Туда, куда никогда прежде не осмеливался заглянуть. – Слышишь меня? Ты — это ты. Айрин. Моя гордая, тихая Айрин... Не смей оставлять меня с этой тьмой. Я не вынесу этого снова... без тебя я не вынесу!

Слова падали на нее тяжелыми каплями.

Каждое «прости». Каждое признание. Каждое имя, сорванное с его губ.

Неужели я наконец-то кажусь тебе кем-то отдельным? – беззвучно спросила она в пустоту своего угасающего сознания. – Неужели ты наконец-то видишь меня? Не оболочку. Не замену. Не тень в коридоре. Меня...

Горькая, разрывающая сердце ирония обожгла ее изнутри сильнее смертельной раны.

Два года. Семьсот с лишним дней она молила небеса лишь об одном: чтобы он посмотрел на нее так, как смотрит сейчас. Чтобы в его глазах горела эта мучительная, живая нежность, обращенная к ней — к девушке с белыми волосами и фиалковыми глазами, а не к той, что давно сгнила в семейном склепе.

Она хотела этого больше жизни.

И получила.

Но почему сейчас?

Почему только тогда, когда в груди булькает кровь, а перед глазами плывет непроглядная чернота? Почему цена его прозрения — ее разорванное сердце?

Почему только сейчас, когда я уже смирилась?..

Когда она уже похоронила надежду. Когда научилась дышать в ледяной пустоте его безразличия. Когда выжгла в себе саму мысль о том, что когда-нибудь станет для него единственной.

Судьба зло посмеялась над ними обоими.

– Держись, лекарь уже здесь! – кричал Кайл куда-то в темноту, но его руки не отпускали ее ни на миг. Он прижимал ее к своей груди, пачкаясь ее жизнью, пытаясь своим теплом согреть ее леденеющее тело. – Посмотри на меня, Айрин! Смотри на меня!

Она посмотрела.

Собрала последние крохи сил, чтобы не отвести взор. Ее фиалковые глаза встретились с его янтарными. В этом взгляде не было ненависти. Не было упрека. В нем застыла лишь бездонная, тихая усталость. И немного жалости.

Жалости к нему — сильному мужчине, который научился ценить свет только тогда, когда сам же задул свечу.

– Кайл... – едва слышно, одним лишь дыханием, коснулось его слуха ее собственное имя для него.

Он замер, боясь пошевелиться.

– Я... здесь, – выдохнула она, чувствуя, как темнота затягивает ее края сознания, превращая звуки в глухой гул. – Была... здесь.

Она не сказала: «Я любила тебя». Она не сказала: «Я прощаю».

Она лишь напомнила ему о том, что она существовала. Была живой. Дышала рядом с ним целых два года, пока он искал призрак в пустых зеркалах.

Ее пальцы, лежавшие в его ладони, дрогнули в последний раз и обмякли, выскользнув из его хватки. Голова бессильно склонилась на его плечо, разметав серебристые пряди по окровавленному камню.

– Айрин?.. – позвал он тихо, словно боясь разбудить.

Ответа не последовало.

Только ветер шевелил белые волосы, в которых больше не отражалось солнце, и фиалковые глаза застыли, навсегда сохранив в себе отражение его плачущего, раскаявшегося лица.

И тишина террасы разорвалась диким, нечеловеческим криком мужчины, который наконец-то прозрел — посреди пепелища, оставшегося от единственной женщины, по-настоящему любившей его.