Твоя дочь

Холод в комнате давно перестал быть просто сквозняком, пробивающимся сквозь щели старых дубовых рам. Он стал осязаемым, густым, похожим на мутную ледяную воду, заполнившую спальню до самого потолка. Он давил на грудь, забирался под тяжелое, но не спасающее шерстяное одеяло, царапал горло каждым коротким, свистящим вздохом.

Эмилии казалось, что ее тело больше ей не принадлежит. Оно разделилось надвое: изнутри пылал раскаленный, безжалостный огонь, сжигающий вены, а снаружи колючими кристаллами нарастал мороз. Кончики пальцев уже потеряли чувствительность. Тонкие, рассыпавшиеся по подушке пряди волос цвета весеннего яблоневого цвета намокли от испарины и прилипли к бледным впалым щекам.

В углу камина давно погасли последние угли. Слуги не заходили сюда уже много часов. А может, и несколько дней? Время потеряло счет. В дальнем крыле огромного поместья никому не было дела до девочки, чье рождение принесло в этот дом только траурные ленты.

Неужели ты совсем меня не любишь?

Мысль пульсировала в висках в такт бешеному ритму маленького сердца.

Неужели никогда не считал своей дочерью?

Эмилия приоткрыла глаза, но мир расплывался перед ней. Тяжелый балдахин кровати казался черным навесом склепа. С самого раннего детства она помнила этот взгляд — высокий мужчина, пахнущий морозом, дорогим табаком и горьким одиночеством, смотрел на нее так, словно сквозь ее розовые локоны пытался разглядеть пустоту. Он никогда не повышал голоса. Он не наказывал ее. Он просто… не замечал. Проходил мимо, овевая холодным шлейфом своих длинных одежд, будто она была лишь неудобным предметом мебели, оставленным на пути.

Неужели я и правда монстр, забравший жизнь мамы?

Служанки шептались за закрытыми дверями прачечной. Они думали, что пятилетний ребенок играет с куклой и ничего не понимает. Но Эмилия всё слышала. «Бедная госпожа», «такая красавица была, с волосами, как лепестки розы», «отошла прямо в родах, не успела и крика услышать», «хозяин так и не оправился, почернел лицом». И страшнее всего: «Эта маленькая заглянула в мир — и забрала ее дыхание».

Неужели ты правда так считаешь, папа?

Слеза, горячая и едкая, скатилась по виску и тут же остыла на холодной коже.

Мне холодно. В комнате так невыносимо холодно. И мне больно. Каждый вдох отдавался в легких хрустом битого стекла. Неужели я умру?

Она никогда не боялась смерти, потому что не очень понимала, что это такое. Для нее это было просто странное слово из книг, нечто абстрактное, унесшее ту женщину с портрета над парадной лестницей. Но сейчас к горлу подкатывал темный, первобытный ужас. Жизнь утекала сквозь онемевшие пальцы, как сухой песок, и некому было сжать ее ладонь в ответ, некому было сказать: «Дыши, милая, дыши».

Папа, неужели ты совсем не чувствуешь ко мне теплоты?

Хотя бы капли? Хотя бы той малости, которую отдают дворовым псам, бросая им черствую корку хлеба у ворот? Ведь мои глаза — точь-в-точь как твои. Жидкий темный янтарь, обрамленный густыми ресницами. Разве в этом отражении ты видишь только чудовище?

Неужели ты вздохнешь с облегчением, когда монстр наконец умрет? Когда тишина в этом заброшенном крыле станет окончательной? Слуги придут и снимут белье, выметут прах из очага, и больше никто не станет напоминать тебе о той страшной ночи семь лет назад…

Эмилия судорожно всхлипнула. В груди что-то заклокотало. Силы оставили ее. Веки отяжелели настолько, что поднять их казалось подвигом, невозможным для ее ослабевшего тела. Сознание кренилось, погружаясь в густой, бархатный мрак. В этом мраке хотя бы не было холода. Там было просто ничто.

Где-то на границе угасающего восприятия раздался звук.

Глухой, резкий удар. Словно тяжелая дубовая дверь, запертая на засов снаружи, распахнулась настежь от нетерпеливого толчка. Скрипнули петли. Затем раздались шаги — быстрые, тяжелые, гулкие. Подошвы сапог отбивали дробь по выцветшему паркету.

Эмилия с трудом разлепила ресницы. Перед глазами стояла мутная пелена лихорадки.

В дверном проеме застыл темный силуэт. Высокий, широкоплечий, в длинном дорожном плаще, по краям которого все еще белели снежинки. Черные, как вороново крыло, волосы были в беспорядке, растрепаны ветром.

Папа...

Неужели ты настоящий?

Фигура шагнула вперед. Полы плаща взметнулись, обдав комнату запахом зимней метели и мокрой шерсти.

Или ты лишь призрак? Неужели я просто фантазирую перед тем, как окончательно уснуть?

Она видела этот силуэт так часто во снах. Во снах он приходил, садился на край кровати, гладил ее по голове и говорил, что все это была дурная шутка, что он любит ее. Но потом наступало утро, серое и пустое, и за порогом ждала лишь гробовая тишина.

Или ты правда пришел? Папа...

– Эмилия? – Голос прозвучал глухо, с трещиной, словно железо, расколотое на морозе.

Мужчина замер на секунду посреди ледяной спальни, окинув взглядом заиндевевшие углы, пустой очаг и маленькую фигурку, почти потерявшуюся под грудой серых одеял. На его лице отразилось не просто недоумение — это был парализующий, дикий ужас.

В следующее мгновение он уже был рядом. Деревянный стул отлетел в сторону от случайного удара, заскрипели доски пола. Максимиан упал на колени прямо перед кроватью.

Его руки — сильные, привыкшие к эфесу меча и тяжелым бумагам государственной важности — потянулись к ней. Они дрожали. Эмилия никогда не видела, чтобы у ее отца дрожали руки.

– Эмилия… Боги, девочка моя, – выдохнул он, и облачко пара сорвалось с его губ.

Он коснулся ее лба. Жар, исходивший от маленького тела, был настолько сильным, что Максимиан невольно отшатнулся, словно коснулся раскаленного металла, но тут же прижал ладонь обратно, с ужасом ощущая сухую, потрескавшуюся кожу. Другой рукой он нащупал ее пальцы — ледяные, безжизненные, словно выточенные из воска.

– Папа?.. – прошелестел ее голос. Это был едва различимый вздох, похожий на шелест сухих осенних листьев.

– Я здесь, – быстро, торопливо заговорил он, срывая с себя тяжелый подбитый мехом плащ и набрасывая его поверх тонкого одеяла. – Я здесь, слышишь меня?

– Ты… пришел прогнать монстра? – губы девочки дрогнули в подобии слабой, вымученной улыбки. В ее затуманенных янтарных глазах не было упрека, только бездонная, тихая тоска. – Не сердись… Я скоро уйду. И мама… мама больше не будет плакать…

Слова ударили Максимиана под дых с силой боевого молота. Он замер, задохнувшись, глядя на нее расширившимися зрачками. В этих глазах — таких же, как у него самого, цвета застывшей древесной смолы — плескалась не обида, а покорная готовность раствориться в небытии, лишь бы не быть ему в тягость.

– Что ты… Что ты такое говоришь? – хрипло выдавил он, и в его голосе прорезались нотки отчаяния, которых не слышал ни один человек при дворе.

– Я знаю, – прошептала Эмилия, закрывая глаза. Каждое слово давалось ей с невероятным трудом, грудь вздымалась урывками. – Я забрала ее. Я плохая. Ты не приходил, потому что… я чудовище. Прости меня, папа… Я не хотела делать тебе больно.

– Замолчи. Замолчи немедленно, – приказал он, но приказ прозвучал как мольба.

Максимиан не выдержал. Он запустил руки под одеяло, подхватил ее хрупкое, невесомое тело и рывком прижал к своей груди, укутывая в собственный меховой плащ. Она была такой легкой. Семь лет… Ей было уже семь лет, а он ни разу не держал ее на руках вот так, не прижимал к себе с тех самых пор, как лекари положили этот пищащий комок ему на руки возле остывающего тела его жены.

Тогда он сбежал. Он заперся в своих покоях, утонул в собственном горе, воздвиг между собой и этим ребенком ледяную стену, решив, что боль не достанет его, если он просто перестанет чувствовать. Он доверил ее слугам, гувернанткам, управляющим, откупаясь золотом и приказами обеспечить ее всем необходимым.

И вот к чему привела его слепота.

Слуги, зная о холодности господина, постепенно перестали бояться наказания. Девочку выслали в самое дальнее крыло. В доме, где хозяин вел себя так, словно его ребенка не существует, челядь быстро усвоила урок: о ней можно забыть. Огонь в очаге угас, суп остыл, а когда началась лихорадка, никто даже не послал гонца в город, решив, что судьба девочки предрешена.

– Эмилия, открой глаза, – он сжал ее крепче, баюкая, словно младенца, пытаясь согреть ее своим теплом, своим дыханием. – Слышишь меня? Открой глаза!

Она с трудом приподняла веки.

– Ты не монстр, – четко, яростно выговаривая каждое слово, произнес Максимиан. Слеза, тяжелая и горячая, сорвалась с его ресниц и упала прямо на ее пылающую щеку. – Ты моя дочь. Слышишь? Моя плоть и кровь. Ты — самое драгоценное, что оставила мне твоя мать. Это я… Это я был слепцом. Я был трусом, Эмилия.

Девочка смотрела на него сквозь пелену тумана, чувствуя, как мокрое пятнышко на щеке обжигает кожу. Отец плакал? Этот несокрушимый, сделанный из камня и стали человек плакал над ней?

– Но ты… не любишь меня… – едва слышно выдохнула она, уткнувшись носом в его камзол. Ткань пахла снегом и чем-то неуловимо родным.

– Я люблю тебя, – голос Максимиана сорвался, превратившись в хриплый шепот. Он уткнулся лицом в ее спутанные розовые волосы, вдыхая сладковатый, горький запах детской болезни. – Я виноват перед тобой во всем. Но ты не смеешь умирать. Слышишь меня, Эмилия? Ты не уйдешь. Я не позволю тебе уйти!

Он резко поднялся на ноги, не выпуская драгоценную ношу из рук. Прижав девочку к себе так крепко, словно сама смерть стояла за его спиной и пыталась вырвать ее, Максимиан развернулся к выходу.

– Эй! Кто-нибудь! – его крик, полный первобытной, сокрушительной ярости, разорвал тишину заброшенного коридора, эхом прокатившись под высокими сводами. – Лекаря сюда! Живо! Если через десять минут лучший врач столицы не будет здесь, я сожгу это поместье дотла вместе со всеми вами!

Двери комнат в коридоре начали распахиваться, послышались испуганные вскрики слуг, топот ног, испуганная суета. Но Максимиан больше не обращал на них внимания. Он шел широкими шагами вперед, в теплое, залитое светом центральное крыло, неся перед собой ребенка, чье дыхание казалось тончайшей нитью, готовой оборваться в любую секунду.

– Папа… – шепнула Эмилия.

Она чувствовала бешеный, ровный стук его сердца под своими пальцами. Этот звук пробивался сквозь жар, сквозь лед, сквозь зов небытия.

– Я держу тебя, – ответил он, склонив к ней голову и не замедляя шага. Его янтарные глаза, обычно холодные, как замерзшая смола, сейчас пылали негасимым, яростным пламенем. – Я больше никогда тебя не отпущу. Держись за меня. Просто дыши.

Эмилия судорожно вдохнула.

Воздух все еще обжигал легкие, в теле все еще ломило каждую косточку, но всепоглощающий мороз начал отступать. Впервые за семь лет ее маленькую вселенную согревало не пламя в камине и не шерстяное одеяло.

Ее грели сильные руки, которые несли ее прочь из темноты, и слова, повторяемые как клятва, как заклинание против самой смерти:

– Ты жива. Ты моя дочь. Дыши, Эмилия. Дыши.