История его служанки

Холод каменного пола проникал сквозь тонкую ткань платья, но я не могла заставить себя подняться. Спрятавшись в полумраке старой библиотечной галереи, между массивными дубовыми стеллажами, пахнущими вековой пылью и иссохшим клеем, я сидела прямо на корточках, прижав колени к груди. Плечи судорожно вздрагивали, а слезы, горячие и злые, текли по щекам, падая на подол простого темного платья служанки.

Казалось, стены этого великолепного дома сжимались, стремясь раздавить меня. Всего несколько часов назад княгиня Воронцова, царственная тетка Николая, отвела меня в угол после утреннего чаепития. Ее холодный, немигающий взгляд и ядовитый шёпот до сих пор отдавались в ушах: «Ты погубишь его, нищенка. Род Шереметевых не потерпит позора. Завещание матери не вступит в силу, если грязь падет на его имя. Я сотру тебя в порошок, Анна. Сгною в сибирской глуши, а Николая оставлю без единого гроша, если ты не исчезнешь из его сердца».

А потом приехала Аполлинария Гурели. Гордая, статная, ослепительно умная женщина, чертившая проекты парковых аллей так уверенно, будто перекраивала саму судьбу. Николай смотрел на ее чертежи с искренним восхищением. Она была идеальна. Она была ровней. А я оставалась лишь дочерью разорившегося картежника, вынужденной отрабатывать отцовские долги с тряпкой в руках.

Я всхлипнула, уткнувшись лицом в ладони, не замечая ничего вокруг. И оттого не знала, что за тяжелой бархатной портьерой в глубине галереи, едва различимый в густых тенях заходящего солнца, неподвижно стоял сам граф Николай Шереметьев. Его силуэт казался высеченным из гранита; он не издавал ни звука, лишь темные глаза неотрывно следили за моим отчаянием.

Внезапный скрип открывающейся тяжелой двери разорвал тишину. Послышались неспешные, щегольские шаги, звон шпор и легкомысленный свист.

Даниил Муратов.

Сердце упало. Я торопливо вскочила на ноги, путаясь в подоле, и принялась лихорадочно вытирать щеки тыльной стороной ладони, стараясь вернуть лицу хотя бы тень бесстрастия. Нельзя показывать слабость. Только не перед ним. Муратов был опасен той особенной, скользкой опасностью человека, который продаст родного брата с обезоруживающей светской улыбкой.

– Ба, кого я вижу в этой обители книжной премудрости! – протянул Даниил, остановившись в паре шагов.

Его сюртук сидел безупречно, а в петлице темнел свежий цветок. Взгляд скользнул по моим покрасневшим векам, растрепавшимся прядям волос и задержался на дрожащих губах.

– Граф Муратов, – мой голос предательски дрогнул, но я тут же взяла себя в руки. – Прошу прощения. Я уже ухожу, у меня много работы в господских покоях.

Я попыталась обойти его, но Даниил сделал быстрый, кошачий шаг в сторону, перекрывая проход между стеллажами. В воздухе повис приторный запах дорогого табака и иностранного одеколона.

– Куда же вы так спешите, милая Анна? – мягко, почти ласково прошептал он, сокращая расстояние. – Неужели вам не хочется поговорить с тем, кто действительно способен оценить вашу прелесть? Николай слеп. Он зарылся в свои заботы, в это чертово завещание, в чертежи госпожи Гурели... А вы страдаете. Я же вижу эти слезы.

– Не ваше дело, Даниил Александрович, – резко отчеканила я, вскинув подбородок. – Дайте мне пройти.

– Какая гордость... – усмехнулся он.

Прежде чем я успела отшатнуться или закричать, его руки метнулись вперед. Муратов грубо перехватил мои запястья, притянул к себе одним резким рывком и впился в мои губы мокрым, душным поцелуем.

Мир вокруг померк от омерзения. Внутри все вспыхнуло диким, животным протестом. Собрав все силы, я вырвала руки и со всей яростью толкнула его в грудь. Муратов отступил на шаг, пошатнувшись от неожиданности, но на его лице не отразилось ни тени раскаяния.

– Что вы себе позволяете?! – задыхаясь от шока и негодования, выкрикнула я, брезгливо вытирая рот рукавом платья. – Как вы смеете прикасаться ко мне?!

– Полноте, Анна, – хмыкнул Даниил, поправляя манжеты с ленивым самодовольством. – Вы ведь свободны. Николай вам ничего не обещал. А я предлагаю вам покровительство.

– Мне не нужно ваше покровительство! – Мой голос звенел от ярости и подступающих слез. – Слышите?! Я никогда не буду с вами! Я не люблю вас! Мое сердце... Мое сердце занято другим! Навсегда занято!

Муратов медленно поднял глаза, и на его тонких губах расплылась ядовитая, кривая ухмылка. Он явно понял, кого я имела в виду, и этот ответ его ничуть не задел — напротив, он будто получил подтверждение своей тайной догадке.

– Другим? – протянул он с тихим смешком. – Что ж... Посмотрим, как долго этот другой будет помнить о вас, когда на кону стоит графский титул и миллионное состояние. До встречи, прекрасная Анна.

Он отвесил шутовской поклон и неторопливо зашагал прочь, оставив меня одну в душном полумраке.

Меня била мелкая дрожь. Прислонившись к книжной полке, я закрыла глаза, пытаясь унять бешеный стук сердца. Когда я наконец нашла в себе силы оглядеться, глубокая ниша у окна была пуста. Там колыхалась лишь тяжелая портьера от легкого вечернего сквозняка. Я даже не догадывалась, что несколько мгновений назад Николай стоял именно там, сжав кулаки до побелевших костяшек, глядя на нас сквозь плотную тень.

---

Вечер опустился на имение густым, непроглядным полотном. За окнами шумел холодный осенний ветер, срывая последние листья с лип в парке, который так усердно планировала Аполлинария. В доме воцарилась гнетущая тишина.

Я несла поднос с крепким чаем и графином с водой к кабинету Николая. Руки едва заметно подрагивали, заставляя фарфоровую чашку тонко позвякивать о серебро подноса. Каждый шаг давался с трудом. Тетя Воронцова смотрела на меня за ужином с нескрываемым торжеством, зная, что затянула петлю. Если я останусь рядом с Николаем, если посмею принять его чувства — она исполнит угрозу. Она обратится к высшему свету, оспорит завещание матери Николая, выставит его душевнобольным, опозорит на весь Петербург и Москву. А меня просто уничтожит. Я не могла позволить ему потерять все. Я должна была стать для него чужой.

Подойдя к высоким дверям кабинета, я тихо постучала.

– Войдите, – донесся глухой, низкий голос.

Я толкнула дверь и переступила порог.

В кабинете горело всего несколько свечей, бросавших неровные отблески на темные дубовые панели и ковры. Николай сидел за массивным письменным столом, склонившись над кипой бумаг. Его лицо казалось застывшей маской из белого мрамора — ни единой эмоции, суровый излом бровей, плотно сжатые тонкие губы. Ни тепла, ни прежней искры во взгляде, от которой когда-то у меня замирало дыхание.

– Ваше сиятельство, ваш чай, – тихо произнесла я, опуская глаза и подходя к краю стола.

Я аккуратно поставила поднос на свободное место, стараясь не задеть разложенные документы.

Он даже не поднял головы. Лишь сухой шелест переворачиваемой страницы нарушил ледяное молчание.

– Оставь. Можешь идти, – бросил он.

Эти слова прозвучали как удар хлыста. Такой холодности в его тоне я не слышала с самых первых дней моего пребывания в этом доме, когда я была для него лишь несносной дочерью проигравшегося дворянина. Что-то болезненно сжалось в груди, перекрывая кислород.

– Слушаюсь, – едва слышно вымолвила я.

Сделав положенный служанке поклон, я развернулась и направилась к выходу. С каждым шагом к спасительной двери по щекам снова начинали катиться предательские слезы. Вот и все. Он отдалился. Так будет лучше для него. Он женится на Аполлинарии, сохранит состояние, останется сиятельным графом Шереметьевым, хозяином этой жизни. А я... я просто исчезну, когда закончится мой срок службы.

Моя рука уже коснулась холодной медной ручки двери, когда за спиной раздался резкий звук отодвигаемого кресла.

– Стой.

Я замерла, боясь обернуться. Дыхание перехватило.

Тяжелые, быстрые шаги приблизились. Николай остановился прямо позади меня. Я чувствовала исходящий от него жар и напряжение, натянутое, как струна перед разрывом.

– В чем дело, Анна? – раздался его голос над самым моим ухом. В нем больше не было напускного равнодушия — только глухая, мучительная боль и сдерживаемая ярость. – Почему ты отталкиваешь меня? Почему ходишь мимо, опустив глаза, будто я чужой? Почему... почему ты перестала меня любить?

Этот вопрос вонзился в самое сердце. Я судорожно вздохнула, чувствуя, как дрожат плечи.

– Я никогда не говорила... – начала я, пытаясь защититься.

– Не лги мне! – Николай резко развернул меня к себе за плечи.

Его пальцы сжали ткань платья, но держали бережно, словно боясь сломать. В его глазах, темных и бездонных, бушевала настоящая буря. В них отражались и пляшущие огни свечей, и смертельная усталость, и тоска, от которой у меня перевернулась душа.

– Не лги мне, слышишь? – повторил он тише, и его голос дрогнул. – Я видел тебя сегодня в библиотеке. Я видел Муратова. Я слышал, как ты плакала. Ты прячешься от меня по углам, ты вздрагиваешь от моего голоса! Что происходит?! Неужели все, что было между нами — эта клятва, эти чувства... неужели ты так легко выбросила их из сердца? Скажи мне правду в глаза! Скажи, что разлюбила меня, и я больше никогда не подойду к тебе!

– Вы ничего не понимаете! – вырвалось у меня против воли.

Плотина рухнула. Слезы брызнули из глаз, смывая всю мою напускную покорность и притворство. Я больше не могла носить этот ад в себе.

– Думаете, мне легко?! – закричала я полушепотом, вцепившись пальцами в лацканы его сюртука. – Думаете, я хочу уйти?!

– Тогда объясни! – потребовал он, притягивая меня ближе. – Объясни, черт возьми, Анна!

– Если я буду с вами, графиня Воронцова уничтожит меня! – в отчаянии выпалила я, глядя прямо в его пылающие глаза. – Она поклялась! Она сказала, что сгноит меня в Сибири, что сотрет мое имя в порошок! Но главное не это... главное вы, Николай! Она пойдет к государю, она оспорит завещание вашей матушки! Если вы женитесь на мне, на служанке, на нищей опозоренной дворянке — она лишит вас наследства! Вы потеряете все: дом, земли, титул, честь вашего рода! Все пойдет прахом из-за меня!

Слова эхом отскочили от высоких сводов кабинета. Я тяжело дышала, с ужасом понимая, что только что открыла ему запретную тайну. Мое лицо горело, слезы текли по щекам, а сердце колотилось о ребра, как птица в клетке.

– Я не могу позволить вам погибнуть... – прошептала я, обессиленно опуская голову ему на грудь. – Вы должны быть счастливы. Вы должны жениться на той, кто равен вам по положению. На госпоже Гурели. Она спасет ваше имя. А я... я просто уйду. Потому что я люблю вас слишком сильно, чтобы стать причиной вашего падения.

В кабинете повисла звенящая, оглушающая тишина.

Я ждала чего угодно: что он разозлится на тетку, что задумается о деньгах, что отступит, осознав масштаб нависшей катастрофы. Но Николай не шелохнулся.

Его широкая, теплая ладонь медленно поднялась и легла мне на щеку, стирая большим пальцем горячие слезы. Прикосновение было настолько нежным, что у меня перехватило дух.

– Глупая... – выдохнул он хрипло, и в этом слове не было злости — лишь бесконечная, ошеломляющая нежность. – Какая же ты глупая, Анна.

Я подняла на него заплаканные глаза и замерла. В лице графа Шереметьева больше не было сомнений. Исчезла тень усталости. Осталась только непоколебимая, стальная решимость человека, который только что выиграл главную битву в своей жизни — битву за правду.

– Неужели ты думаешь, что золото матери стоит хотя бы одного твоего вздоха? – заговорил он быстро, горячо, обжигая мое лицо своим дыханием. – Неужели ты веришь, что я отдам тебя Воронцовой, Муратову или кому бы то ни было в этом проклятом мире? Пусть отбирают земли! Пусть лишают меня всего до последнего медного гроша! Мне плевать на их свет, на их правила и на их наследство, если в нем не будет тебя!

– Николай, вы не понимаете... – попыталась я возразить, но он не дал мне закончить.

– Я все понимаю, Анна. Впервые в жизни я понимаю все предельно ясно.

Его руки властно скользнули мне на затылок, пальцы запутались в моих волосах, притягивая к себе, и Николай поцеловал меня.

Это был не тот поцелуй, что прежде — робкий или сдержанный приличиями. В нем была вся его ярость, вся его тоска, вся накопившаяся боль и безумная, всепоглощающая страсть. Он целовал меня так, словно спасал от гибели, словно забирал все мои страхи себе, не оставляя места сомнениям. Земля ушла из-под ног, тяжесть последних недель растаяла без следа, растворяясь в этом огне.

Я всхлипнула прямо в его губы, обвила руками его шею и ответила на поцелуй, прижимаясь к нему всем телом. В этот миг не существовало ни княгини Воронцовой с ее ядом, ни коварного Муратова, ни долгов моего отца, ни грозного завещания. Были только мы двое среди тьмы старого кабинета — двое, готовые сжечь дотла весь мир ради того, чтобы никогда больше не размыкать этих объятий.