1942 война. Гуадалканал

Зеленый ад острова Гуадалканал плавился от липкой, удушливой влажности. Джунгли здесь дышали гнилью, прелыми листьями и едким запахом пороха, который не вымывали даже ежедневные тропические ливни. Каждый куст, каждая извилистая лиана казались натянутой струной ловушки, готовой захлопнуться в любую секунду.

Сугито сидел на выступе окопа, вцепившись пальцами в холодный металл ствольной коробки ручного пулемета «Тип 96». Ему только недавно исполнилось пятнадцать. Короткий ежик волос под затыльник колол ладонь, узкие, аккуратно очерченные глаза следили за тропой, скрывающейся в зарослях папоротника. В этих глазах плескалась тревога, которую не мог скрыть ни один солдатский устав. Он был хорошим пулеметчиком — собранным, расчетливым, опасным в бою, несмотря на возраст. Но сейчас все его мысли были прикованы не к линии обороны, а к узкой тропе, уходящей на север, к реке.

Туда ушла разведывательная группа. А в ее составе — Хадзимэ.

Сугито помнил, как впервые увидел его в Кобе, в префектуре Хёго. Тогда еще не было этой грязи, болотной лихорадки и свиста мин. Был сухой осенний ветер, пыльные школьные парты и Хадзимэ, только что переведенный в их класс. С тех пор прошел всего год, но казалось, будто минула целая жизнь. Хадзимэ было четырнадцать, но он выглядел чужим среди шумных подростков, а здесь, на войне, казался почти потусторонним созданием.

Природа наделила Хадзимэ странной, тревожащей красотой, слишком хрупкой и совершенной для этого мира. Черные волосы, почти доходившие до плеч вопреки всем армейским предписаниям, обрамляли бледное лицо. Тонкий нос с легкой горбинкой придавал профилю гордость, но эту идеальность безжалостно рассекал шрам — грубый, белесый след от левого уголка рта до самого уха, память об аварии на складе в порту. Этот шрам кривил губы в вечной полуулыбке, пугающей чужаков, но для Сугито это лицо было единственным якорем в разваливающемся мире.

Сугито любил его молча, отчаянно и без всякой надежды на взаимность. Он хранил свое чувство в глубине сердца, как патрон, оставленный для самого себя. Сугито знал, что у Хадзимэ есть тайна — нечто, о чем тот никогда не говорил вслух, но что заставляло мальчика всегда мыться отдельно, избегать общих купален и держаться в тени старших. Хадзимэ родился с женским телом, но носил форму императорского солдата, скрывая правду под тугими бинтами и мешковатым сукном кителя. Единственным человеком, знавшим правду и прикрывавшим его на каждом медосмотре, был его родной дядя — пожилой сержант, добившийся, чтобы племянника определили снайпером. У Хадзимэ был редкий дар: железное хладнокровие за оптическим прицелом и идеальный глазомер.

Но сегодня хладнокровие не спасало от липкого предчувствия.

– Они должны были вернуться полчаса назад, – негромко произнес сидевший рядом подносчик патронов, нервно вытирая пот со лба.

– Молчи, – оборвал его Сугито, вглядываясь в дрожащий маревом влажный воздух. – Хадзимэ умеет ходить тихо. Он выведет их.

Он повторял это как молитву, но пальцы судорожно сжимали сошки пулемета. Он хотел сорваться с места, броситься следом за отрядом, нарушить приказ, но устав держал его на позиции крепче стальных цепей.

А в двух километрах к северу, в низине у ручья, тишина уже раскололась на куски.

Засада была подготовлена безупречно. Разведгруппа императорской армии наткнулась на передовой патруль морской пехоты США в густых зарослях баньяна. Выстрелы прогремели внезапно, сухой треск карабинов М1 заглушил шелест дождя. Свинцовый шквал ударил с возвышенности, срезая людей раньше, чем они успели понять направление атаки.

Хадзимэ, шедший в замыкании с тяжелой винтовкой «Арисака», успел упасть за поваленный замшелый ствол. Сердце колотилось в горле, отдаваясь глухими ударами в ушах.

– Ложись! К ручью, назад! – раздался хриплый голос дяди.

Это были его последние слова. Тяжелая пуля ударила сержанту в грудь, отбросив его в темную жижу. Следом за ним упали остальные двое солдат. Все произошло за какие-то секунды: короткий крик, захлебнувшийся стон и глухой стук падающих тел. Запах пороха смешался с медным запахом свежей крови.

Хадзимэ замер, прижавшись щекой к мокрой коре. Перед глазами стояла пелена. Ему было всего четырнадцать. В тире в Осаке мишени не кричали, а на учебных стрельбах земля не покрывалась кровавыми пузырями.

– Дядя... – сорвался с губ шепот.

Хадзимэ забыл про винтовку. Забыл про приказы, про то, что он снайпер, который должен найти позицию и затаиться. В его сознании, раздавленном внезапным кошмаром, осталась только одна мысль: дядя лежит там, в трех метрах, лицом в воде, и ему нужно помочь.

Он вскочил на ноги, оставив оружие в грязи.

– Дядя! Вставай!

Хадзимэ бросился вперед, спотыкаясь о корни, хватаясь за ветки. Вода захлюпала под сапогами. Он рухнул на колени рядом с сержантом, вцепился пальцами в его промокший китель и попытался потянуть мертвое, тяжелое тело на себя.

– Пожалуйста... нужно уходить... дядя!

Сержант не отвечал. Остекленевшие глаза смотрели в кроны пальм, сквозь которые сочился мутный серый свет. Из раны на груди толчками уходила жизнь, окрашивая стоячую воду в темный, почти черный цвет. Хадзимэ тянул изо всех сил, его худые руки дрожали от напряжения, длинные пряди волос выбились из-под фуражки и прилипли к взмокшему, бледному лицу. Шрам на щеке побагровел. Он не понимал, не мог принять, что перед ним уже труп. Для четырнадцатилетнего подростка смерть самого близкого человека оказалась стеной, о которую вдребезги разбился рассудок.

Где-то наверху, на склоне холма, раздались громкие, гортанные выкрики на чужом языке. Американцы.

Хадзимэ вскинул голову. Сквозь листву он увидел силуэты в пятнистых касках. Их было четверо или пятеро. Они вышли из укрытий, не торопясь перезаряжать оружие.

– Эй, гляньте-ка! Да это же сопляк! – донесся грубый смех с вершины.

– Девчонка, что ли? Гляди, какие патлы!

– А ну, побегай, узкоглазый крысеныш!

Вместо прицельного огня раздался одиночный выстрел. Пуля взбила фонтанчик грязи прямо у пальцев Хадзимэ, обдав его лицо комьями земли.

Он вскрикнул, отпрянув назад. Страх, животный, всепоглощающий, наконец пробил оцепенение. Хадзимэ бросил мертвое тело дяди и кинулся в противоположную сторону, не разбирая дороги.

Снова треск выстрела. Пуля с визгом ударила в ствол дерева в полуметре справа, осыпав его щепками.

Хадзимэ резко метнулся влево. Еще один выстрел — пуля взрыла землю перед его ногами.

Они не стреляли на поражение. Американские морпехи, ожесточенные бесконечными боями в джунглях, увидели перед собой безоружного мальчишку и решили позабавиться. Для них это была не охота, а травля загнанного зверька. Сверху доносились улюлюканье, свист и короткие издевательские очереди.

– Налево давай! Не спи!

– Оп, мимо! А ну назад!

Пули ложились то впереди, то позади него, заставляя метаться из стороны в сторону, словно пойманную в банку птицу. Хадзимэ бежал зигзагами, задыхаясь, раздирая руки о колючие кустарники. Фуражка слетела, черные волосы разметались по плечам. Каждый шаг давался с невероятным трудом, сапоги вязли в липкой глине. В ушах звенело от близких разрывов пуль, а в груди жгло так, будто легкие залили кипятком.

Туда, сюда. Вправо, к лощине — щелчок, фонтанчик ила. Влево, к зарослям бамбука — древесина трещит от свинца, острые щепы секут лицо.

– Зачем... почему... – хрипел он сквозь слезы, которые смешивались с потом и грязью.

Он споткнулся о выступающий корень и рухнул плашмя в мелкий ручей, больно ударившись грудью о камень. На мгновение дыхание перехватило. В голове вспыхнуло лицо Сугито. Его узкие, сосредоточенные глаза, его спокойный, уверенный голос в душных казармах Кобе, когда все вокруг казалось лишь временным сном перед великим походом.

«Сугито... помоги мне...»

Сзади снова грохнул выстрел. Пуля чиркнула по ремню подсумка, сорвав его с плеча. Американцы приближались, их смех звучал все отчетливее, перемежаясь тяжелым топотом армейских ботинок по болоту.

– Он сдох, что ли? Пойди ткни его стволом!

– Нет, шевелится! Смотри, опять ползет!

Хадзимэ заставил себя подняться. Тело ломило от ушибов, тугая повязка на груди мешала вдохнуть полной грудью, сдавливая ребра тисками. Но инстинкт выживания оказался сильнее боли. Он вскочил, качнулся и, пригнувшись к самой земле, рванулся в узкую расщелину между двумя гигантскими стволами дикого инжира, надеясь, что плотные воздушные корни скроют его от стрелков.

Сзади вновь затрещали выстрелы, срезая свисающие лианы прямо над его головой. Охота продолжалась, и джунгли медленно поглощали звуки чужого, жестокого смеха.