Кадетство

Дождь колотил по жестяному отливу с методичностью сержанта, отбивающего шаг на плацу. В маленькой комнате горел только старый торшер с бахромой, отбрасывая на обои янтарные круги. Пахло сухими яблоками, сыростью из приоткрытой форточки и одеколоном Трофимова – терпким, чуточку навязчивым, но до боли знакомым.

Они знали друг друга столько, что пересчитать все совместные авантюры не хватило бы пальцев обеих рот суворовского училища. Т/и знала Сашку до мельчайших складок его парадного кителя, до привычки прикусывать кончик языка, когда он сочинял очередную оду для неприступной десятиклассницы, и до той особой, трофимовской интонации, с которой он мог выпросить увольнительную даже у самого свирепого взводного. Но главное – они были слеплены из одного теста. Если Трофим заводил шарманку о «неземной страсти», Т/и тут же подхватывала, доводя пафос до абсурда. Если он лез через забор за черемухой, она уже сидела на ветке и выбирала лучшие гроздья.

В этот вечер Сашка сидел на ковре, прислонившись спиной к дивану, на котором устроилась Т/и. Его китель висел на спинке стула, а сам он остался в форменных брюках и расстегнутой на две верхние пуговицы белой рубашке.

– И вот тогда, – вещал Трофимов, картинно прижимая ладонь к груди, – я понял: фортуна отвернулась от суворовца третьего курса. Но разве может истинный рыцарь склонить голову перед каверзами судьбы? Ни в коем разе!

– И поэтому истинный рыцарь просто спрятал два пирожка с капустой за пазуху и сделал вид, что подавился уставом? – поддела его Т/и, потягивая остывающий чай из чашки в горошек.

– Это была военная хитрость! – парировал он, запрокидывая голову назад.

Его затылок мягко коснулся ее коленей. Сашка улыбнулся – широко, дерзко, с ямочками на щеках. Взгляд его темных глаз скользнул по ее лицу. В этом взгляде всегда плескались озорные искры, но сейчас, в полумраке комнаты, среди шума монотонного дождя, они казались непривычно теплыми, почти тягучими.

– К тому же, пирожки предназначались даме, – добавил он мягче, не отводя глаз. – Между прочим, дама не оценила подвига. Сказала, что от них пахнет столовским подносом.

– Потому что от них реально несло маргарином, Трофим, – рассмеялась она, но машинально запустила пальцы в его жесткие, коротко остриженные по армейскому стандарту волосы. – Ты бы еще компот в кармане притащил для полного счастья.

– А если бы и притащил? – Он поймал ее свободную руку, аккуратно перехватил за запястье и потянул вниз. – Ради прекрасных глаз я готов даже на жидкие углеводы в брюках.

– Не паясничай, артист погорелого театра. Тебе в ТЮЗе прогулы ставят.

– Какой ТЮЗ, помилуй! – Сашка вдруг посерьезнел, хотя уголки его губ все еще подергивались в лукавой усмешке. – Я человек чести, будущий офицер... И по совместительству самый преданный поклонник твоего скверного характера.

Т/и наклонилась чуть ниже, сокращая дистанцию. Ее дыхание коснулось его лба. Она привыкла отвечать ударом на удар, шуткой на комплимент, но воздух между ними внезапно стал плотным, как перед грозой.

– Мой характер идеален, Сашенька. Это у тебя стандарты хромают.

– Мои стандарты сейчас сидят передо мной, – тихо, без привычного театрального надрыва произнес он.

Он поднялся с пола одним гибким движением, больше не притворяясь беспечным мальчишкой. Опустившись на диван рядом с ней, Трофимов забрал из ее пальцев остывшую кружку и поставил на журнальный столик. Движения его были неожиданно плавными, точными, лишенными обычной суетливости.

– Трофим, ты чего? – попыталась отшутиться она, чувствуя, как внутри приятно и тревожно сжалось сердце. – Перегрелся на самоподготовке?

– Устал притворяться, – просто ответил он.

Его рука легла ей на шею сзади, пальцы запутались в прядях у самого затылка, посылая по коже мелкую дрожь. Большой палец мягко очертил линию челюсти, коснулся нижней губы. Т/и замерла. Она знала каждую его интонацию, но такого Сашку видела впервые – серьезного, открытого, обезоруживающе искреннего.

– Я ведь стихи тебе не просто так читаю, – прошептал он, глядя ей прямо в глаза. – Ты каждый раз смеешься, рифмуешь какую-нибудь ерунду в ответ... А я ведь не шучу, Т/и. Вообще ни капли.

– Ты не умеешь не шутить, – ее голос дрогнул, выдавая волнение.

– Хочешь проверить?

Он не стал ждать ответа. Сашка подался вперед и накрыл ее губы своими. Поцелуй начался осторожно, почти робко – непривычно для вечно уверенного в себе Трофима. Он словно пробовал эту новую реальность на вкус, боясь спугнуть момент. Но Т/и, привыкшая жить на тех же скоростях, что и он, ответила сразу. Она подалась навстречу, обнимая его за плечи, чувствуя крепкие мышцы под тонким хлопком форменной рубашки.

Робкая нежность в секунду переплавилась в жадность. Сашка выдохнул в ее губы сдавленный полустон-полувздох, притянул ее ближе, сажая к себе на колени. Его ладони уверенно легли на ее талию, сминая ткань домашней кофты. Т/и запустила пальцы под воротник его рубашки, нащупывая теплую гладкую кожу ключиц.

– Саш... – прошептала она, когда он оторвался от ее губ, чтобы осыпать быстрыми, горячими поцелуями ее подбородок, чувствительную точку под ухом, шею.

– Молчи, – хрипло попросил он, и в этой хрипоте не осталось ничего от показного романтика. – Пожалуйста, помолчи хоть минуту. Я слишком долго этого ждал.

– Я не собиралась спорить, – отозвалась она с тихим смешком, но смешок тут же перешел в судорожный вдох, когда его губы коснулись впадинки между ключицами.

Трофимов действовал с той же пылкой увлеченностью, с какой брался за любое безнадежное дело, но сейчас в каждом его жесте сквозила бережность. Пальцы расстегивали пуговицы на ее кофте нетерпеливо, но мягко. Когда ткань скользнула с ее плеч, открывая взгляду тонкие бретельки белья и обнаженную кожу, он замер на мгновение, затаив дыхание.

– Красивая, – выдохнул он совершенно искренне, без рифм и цитат. – Какая же ты у меня красивая...

– «У меня»? – лукаво переспросила Т/и, хотя щеки ее вспыхнули румянцем. – Мы уже подписали акт о капитуляции?

– Безоговорочной, – подтвердил Сашка и снова поцеловал ее, на этот раз глубоко, властно, заставляя забыть обо всех шутках на свете.

Его руки блуждали по ее спине, пальцы слегка надавливали на позвонки, вызывая волны мурашек. Т/и потянула за края его рубашки, расстегивая оставшиеся пуговицы. Прохладный воздух комнаты смешивался с жаром их тел. Она провела ладонями по его груди – под ее пальцами бешено колотилось сердце. Этот ритм опьянял. Вечный шутник, балагур и душа взвода сейчас дрожал от простого прикосновения ее пальцев.

– Ты горячий, – шепнула она, перебирая пальцами по его плечам.

– Это все из-за тебя, – хмыкнул Трофимов, стаскивая рубашку и отбрасывая ее куда-то на пол. – Ты во мне ядерный реактор запустила еще на первом курсе, если хочешь знать.

– Врешь ведь.

– Ни единого слова. Кадетское слово, хочешь – клятву принесу?

– Лучше докажи, – парировала она с вызовом, в котором сквозило чистое, ничем не замутненное желание.

Трофимов принял вызов так же, как принимал любые дуэли – с блеском в глазах. Он подхватил ее, укладывая на диван, и навис сверху, опираясь на локти. Его взгляд скользил по ее лицу, волосам, разметавшимся по подушке, спустился ниже. В полумраке его глаза казались совсем темными, расширившимися от восторга.

Он целовал ее медленно, со вкусом, словно смакуя каждую секунду. Поцелуи спускались от шеи к груди, обжигая сквозь тонкое кружево, руки уверенно и ласково избавляли их обоих от лишней одежды. Каждое движение было наполнено пьянящим контрастом: мальчишеский задор Трофимова внезапно уступал место взрослой, зрелой страсти.

Когда они остались абсолютно нагими друг перед другом, комната словно растворилась. Остался только шум дождя за стеклом, тусклый свет торшера и ощущение невыносимой, прекрасной близости. Кожа к коже – горячая, влажная, чуткая к малейшему вздоху.

Сашка лег рядом, притягивая ее к себе, любуясь. Его рука скользнула по ее бедру, медленно поднимаясь вверх, очерчивая изгиб талии.

– Трофим... – выдохнула она, выги