Что вы, принцесса?

В империи Этерния лето длилось бесконечно долго. Золотое солнце выжигало траву до состояния хрустящей меди, а воздух дрожал от зноя, пропитанный ароматом пряностей и нагретого камня. Но это тепло не было ласковым. Оно ощущалось как тяжелая ладонь императора, лежащая на загривке мира. Эдуард Нотт, человек, чье имя шептали с ужасом от ледяных фьордов севера до зыбучих песков юга, правил этой землей железной рукой.

Говорили, что в его жилах течет не кровь, а расплавленный свинец, смешанный с пеплом сожженных городов. Его называли бастардом войны, сыном самой Смерти. В свои двадцать девять лет он воздвиг империю, мощь которой не имела равных. Его армия была подобна саранче, стирающей границы, а экономика — неводом, в который попались все торговые пути.

Эдуард был огромен. Его рост в сто девяносто два сантиметра и разворот плеч заставляли даже бывалых генералов опускать глаза. Но страшнее всего был его взгляд — холодный, пронзительный, лишенный искры сострадания.

В этот день император вернулся с охоты. Его черный камзол был припорошен дорожной пылью, а на сапогах запеклась кровь загнанного вепря. Рядом с ним, едва поспевая за размашистым шагом господина, шел Винцон — его правая рука, единственный человек, которому Эдуард доверял настолько, насколько дьявол может доверять своей тени.

– Мой император, охота была удачной, но в ваше отсутствие во дворец доставили нечто более... изысканное, чем голова кабана, – Винцон позволил себе легкую полуулыбку, потирая подбородок.

Эдуард даже не повернул головы. Его лицо оставалось неподвижной маской из гранита.

– Говори короче, Винцон. Я устал и хочу смыть с себя этот зной.

– Пираты перехватили судно, шедшее из Испании. Среди груза оказалась жемчужина, которую они побоялись оставить себе. Принцесса. Эмилия Лавгут. Ее продали вашим закупщикам за цену, на которую можно было бы снарядить целый флот.

Эдуард остановился так резко, что Винцон едва не врезался в его спину. Император медленно повернулся, его серые, как грозовое небо, глаза сузились.

– Принцесса? Испания далеко. Зачем мне девчонка, за которую ее отец потребует выкуп или объявит войну?

– Испания сейчас не в том положении, чтобы воевать с Этернией, – спокойно ответил советник. – К тому же, она... необычайно красива, глаз не отвести. Правда, она не говорит на нашем языке. Но за переводчиком уже послали. Сейчас она в покоях западного крыла. Вместе с ней служанка, серая мышь, но принцесса... она настоящая редкость.

Эдуард хмыкнул, и этот звук был похож на хруст ломающихся костей.

– Редкость. Посмотрим, насколько эта «редкость» переживет столкновение с реальностью моего замка.

---

В западном крыле, за тяжелыми дверями из мореного дуба, царил хаос. Эмилия Лавгут, принцесса, чья красота воспевалась поэтами Мадрида, сейчас меньше всего напоминала гордую аристократку. Она металась по комнате, словно раненая птица в золотой клетке. Ее нежное лицо, обрамленное каскадом каштановых волос, было бледным, а в больших глазах застыли слезы и ярость.

– Эмилия, умоляю, присядьте! Вы упадете в обморок от этого зноя! – Мария, ее верная служанка, всплеснула руками, пытаясь преградить путь хозяйке.

– Как я могу сидеть, Мария? – Эмилия остановилась, тяжело дыша. Ее рост в сто шестьдесят девять сантиметров казался совсем крошечным в этих циклопических покоях. – Нас продали! Как скот! Как мешки с зерном! Ты слышала, что говорят об этом человеке? О Нотте?

– Говорят, он чудовище, – прошептала Мария, крестясь.

– Говорят, он бессмертен, – Эмилия горько усмехнулась, сжимая кулаки. – Говорят, под его ногами вянет трава. И теперь я — его «подарок». Я не буду сидеть и ждать, пока этот мясник придет за своей добычей.

– Но что мы можем сделать? Вокруг стража, мы в чужой стране, где даже солнце кажется враждебным!

Эмилия подошла к окну. Снаружи расстилался бескрайний сад, залитый нестерпимым светом. Воздух в комнате был тяжелым, несмотря на открытые террасы. Она чувствовала себя так, будто ее заживо замуровали в склепе, где единственным богом был человек, не знающий милосердия.

В этот момент за дверью послышались тяжелые, мерные шаги. Они не были похожи на шаги слуг или стражников. В каждом ударе сапога о мрамор слышалась неумолимость самой судьбы.

Мария вскрикнула и забилась в угол, закрыв лицо руками. Эмилия же, напротив, выпрямилась. Страх никуда не ушел, он ледяным комом застрял в горле, но гордость испанских королей, пульсирующая в ее жилах, не позволила ей сжаться.

Двери распахнулись.

Сначала вошел Винцон, кивнув страже, а затем порог переступил ОН.

Эмилия невольно задержала дыхание. Эдуард Нотт был выше и массивнее, чем она себе представляла. От него исходила такая волна подавляющей силы, что воздух, казалось, стал еще гуще. Его черные волосы были слегка растрепаны, а на скуле виднелась свежая царапина от ветки.

Император остановился в нескольких шагах от нее. Он не кланялся, не улыбался. Он просто смотрел на нее, как ювелир смотрит на необработанный алмаз — с холодным интересом и знанием того, как именно его нужно огранивать.

– Так вот она, – голос Эдуарда был низким, с хрипотцой, от которой по спине Эмилии пробежал озноб.

Винцон шагнул вперед, обращаясь к девушке на ломаном испанском:

– Принцесса, перед вами император Эдуард Нотт. Склонитесь.

Эмилия вскинула подбородок, глядя прямо в глаза «дьяволу».

– Я склоняюсь только перед Богом и своим отцом, – произнесла она на родном языке, зная, что ее не поймут, но вкладывая в каждое слово всё свое презрение.

Эдуард приподнял бровь. Он не понимал слов, но интонация была яснее любого перевода.

– Что она сказала? – спросил он, не отрывая взгляда от ее лица.

– Она... она говорит, что польщена вашим визитом, мой государь, – быстро соврал Винцон, бросив на Эмилию предупреждающий взгляд.

Эдуард внезапно усмехнулся. Это не была добрая улыбка. Это был оскал хищника, который заметил, что добыча пытается сопротивляться.

– Не лги мне, Винцон. Она меня проклинает. Я вижу это в ее глазах. Удивительно. Все в этом мире боятся смотреть мне в лицо, а эта маленькая испанка глядит так, будто хочет вонзить мне нож в горло.

Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. Эмилия почувствовала запах кожи, леса и едва уловимый, пугающий аромат озона, который обычно бывает перед бурей.

– Ты красивая, – сказал Эдуард уже тише, на своем языке, зная, что она не поймет смысла, но почувствует вес его слов. – Но красота в моем дворце — вещь хрупкая. Здесь выживают только те, у кого есть воля.

Он протянул руку, и Эмилия вздрогнула, ожидая удара или грубого прикосновения. Но он лишь коснулся кончиками пальцев ее подбородка, заставляя поднять голову еще выше. Его кожа была горячей, почти обжигающей.

– Уведите служанку, – приказал император, не оборачиваясь.

– Нет! – Эмилия поняла приказ по жесту стражников, которые схватили Марию под руки. – Оставьте ее! Пожалуйста!

Она рванулась к подруге, но железная хватка Эдуарда на ее плече остановила ее так легко, будто она была котенком.

– Тише, – произнес он. – Если хочешь, чтобы она жила, веди себя подобающе. Винцон, пусть переводчик будет здесь через пять минут. Я хочу знать каждое слово, которое она выплюнет в мою сторону.

Марию утащили, и в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Эмилии и стрекотом цикад за окном.

– Вы чудовище, – прошептала она по-испански, чувствуя, как по щеке скатывается одинокая слеза.

Эдуард большим пальцем стер эту слезу. Его взгляд на мгновение смягчился, но лишь для того, чтобы снова стать стальным.

– Я знаю, – ответил он, хотя и не понял ее слов. – Но я — единственное чудовище, которое теперь отделяет тебя от этого мира. И тебе придется научиться любить свои цепи, принцесса.

Он отпустил ее и отошел к столу, на котором стоял графин с вином. Налив себе полный кубок, он обернулся, наблюдая за тем, как Эмилия стоит посреди комнаты — гордая, сломленная, но не побежденная.

– Винцон говорит, что я бессмертен, – вдруг сказал Эдуард, обращаясь скорее к самому себе. – Но глядя на тебя, я впервые за долгое время чувствую, что во мне еще осталось что-то, что может сгореть.

Эмилия не ответила. Она смотрела на него с ненавистью, смешанной с необъяснимым, диким любопытством. Она была принцессой из страны дождей и прохлады, брошенной в самое сердце вечного лета, во владения человека, который был самой войной.

И в этот момент, в этой залитой золотым светом комнате, началась их собственная война. Война, в которой не будет победителей, а только те, кто сгорит в пламени общей страсти и боли.

– Переводчик прибыл, мой император, – раздался голос Винцона за дверью.

– Пусть входит, – Эдуард сделал глоток вина, не сводя глаз с Эмилии. – Шоу только начинается.

Эмилия расправила плечи. Если ей суждено быть пленницей дьявола, она станет самой непокорной из всех, кого он когда-либо встречал. Она не знала, что император Эдуард Нотт никогда не проигрывал битв. Но она также не знала, что сын войны впервые в жизни встретил кого-то, ради кого он был готов сжечь собственный рай.

– Спроси ее, – бросил Эдуард вошедшему переводчику, – готова ли она умереть сегодня, или предпочтет жить и ненавидеть меня вечно?

Переводчик дрожащим голосом перевел вопрос. Эмилия посмотрела на императора, и в ее глазах вспыхнул огонь, который был ярче солнца Этернии.

– Скажи ему, – ответила она, чеканя каждое слово, – что я буду жить. Но только для того, чтобы увидеть, как его империя превратится в пепел. И я сама поднесу факел.

Когда переводчик закончил, в комнате повисла такая тишина, что было слышно, как бьются их сердца. Эдуард вдруг рассмеялся — громко, искренне, пугающе.

– Винцон! – крикнул он, не сводя глаз с девушки. – Удвой охрану у ее дверей. И принеси ей лучшие шелка. Эта испанка только что объявила мне войну. А я, как ты знаешь, больше всего на свете люблю воевать.

Эмилия стояла неподвижно, понимая, что ее жизнь изменилась навсегда. В империи вечного лета начался сезон штормов, и эпицентром этого шторма была она сама.