кровь по всему полу

Сентябрьский воздух на заднем дворе колледжа всегда вонял одинаково: жжёной листвой, дешевой вишневой жижей для вейпа и сырым бетоном. Перемена в сорок минут вывалила на улицу всю эту разношёрстную массу – от первокурсников с испуганными глазами до старших курсов, которые чувствовали себя здесь хозяевами жизни.

Мы с Валей шли по широкой асфальтовой дорожке в сторону курилки. Точнее, шла я – тяжелым, размеренным шагом в своих массивных армейских ботинках, натянув поверх чёрного худи кожанку, а Валя семенила рядом. Моя мелкая, вечно трясущаяся подруга. Коротко стриженные светлые волосы торчали во все стороны, огромные голубые глаза блестели от непролитых слёз – ей только что влепили незачет по анатомии, и её хрупкий внутренний мир снова дал трещину.

– Хадиж, ну вот почему она ко мне придирается? – всхлипывала Валя, теребя рукав своей дурацкой розовой кофты. – Я же учила! Я эти кости черепа наизусть зубрила всю ночь, а она…

– Потому что ты мямлишь, Валь, – бросила я, даже не повернув головы, поправляя выбившиеся из хвоста густые тёмные пряди. – Ты заходишь в кабинет с лицом жертвы, которую ведут на расстрел. Преподы это чуют. Прекрати сопли распускать, пересдашь.

– Тебе легко говорить, ты никого не боишься, – шмыгнула она носом, глядя на меня снизу вверх с почти щенячьей преданностью.

– Страх – это для слабых. Ты либо жрёшь, либо жрут тебя.

Мы как раз проходили мимо бетонного парапета, где традиционно собиралась местная «элита». В центре этой своры возвышался Марк. Высокий, черноволосый, смазливый до тошноты, с вечной ухмылочкой на тонких губах. Он учился на третьем курсе, считал себя главным сердцеедом факультета и привык, что девки вешаются на него гроздьями. Вокруг него крутились его вечные подпевалы – парочка качков с физвоса и такие же пустоголовые мажоры.

Я почувствовала его липкий, оценивающий взгляд еще за десять метров. Мои карие глаза сузились, но я даже не замедлила шаг. Игнор для таких придурков обычно хуже пощечины. Но Марк сегодня, видимо, решил, что поймал бога за бороду.

Когда мы поравнялись с парапетом, он резко шагнул вперед. Звонкий, размашистый шлепок по моей заднице разорвал фоновый гул двора, как выстрел.

Боль была не столько физической, сколько оскорбительной. Это было нагло, грязно и демонстративно.

– Опа, кавказская пантера в здании! – заржал Марк во всю глотку, раскинув руки в стороны и оглядываясь на своих кентов, чтобы те оценили его «подвиг». – Слышь, Хадижка, а чё такая надутая? Твоей заднице явно не хватает мужской руки!

Толпа за его спиной взорвалась одобрительным гоготом. Валя рядом со мной замерла, побелев как полотно, и прижала ладони к щекам, тихо пискнув от ужаса.

В моей голове что-то щёлкнуло. Тот самый предохранитель, который я с трудом держала на замке последние пару лет. Горная кровь не просто закипела – она выжгла всё внутри до состояния раскаленной лавы.

Я медленно развернулась на пятках. Мой взгляд впечатался в его ухмыляющееся лицо.

– Руку убери, пока я тебе её в глотку не засунула, кусок дерьма, – мой голос прозвучал обманчиво тихо, но с такой тяжестью, что смех в толпе начал постепенно затухать.

Марк скривил губы в снисходительной усмешке, качнувшись с пятки на носок.

– Ой-ой, какие мы дерзкие. – Он сделал шаг ко мне, наклоняясь так, чтобы его лицо оказалось на уровне моего. – А то что ты сделаешь, дикарка? Братьям своим пожалуешься? Да пошла ты на хуй, шлюшка нерусская. Знай своё место.

Это было его последней ошибкой. Звук его голоса ещё висел в воздухе, когда мой кулак, сжатый так, что побелели костяшки, с глухим треском влетел ему прямо в челюсть.

Марк не ожидал удара. Он даже не успел моргнуть. Сила инерции и вложенный вес развернули его голову набок. Хруст кости и вылетевшая кровавая слюна ознаменовали начало бойни.

Он покачнулся, схватившись за лицо и издав невнятный мычащий звук, но я не дала ему упасть. Схватив его за воротник брендового бомбера левой рукой, я рванула его на себя и со всей дури впечатала свой лоб ему в переносицу. Раздался мерзкий, мокрый хруст ломающегося хряща. Брызги тёмно-красной жижи веером окропили асфальт и подол моей куртки.

Марк взвыл – тонко, по-бабьи, захлебываясь хлынувшей из носа кровью. Он попытался отмахнуться, неловко замахал длинными руками, но я уже вошла в раж. Это был чистый, первобытный спазм ярости.

– Ты кого шлюхой назвал, мразь?! – прорычала я, подсекая его правую ногу тяжелым ботинком.

Марк с грохотом рухнул на спину, выбив воздух из легких. Асфальт под ним моментально окрасился алым. Прежде чем он успел перевернуться, я опустилась на него сверху, вбивая колено ему в солнечное сплетение, и начала методично, безжалостно вбивать его смазливую морду в бетон.

Первый удар – кулаком в правый глаз. Кожа лопнула, веко мгновенно налилось фиолетовой опухолью.

– Хадижа, остановись! Пожалуйста! – тонко, истошно закричала Валя где-то сзади, впадая в истерику и хватаясь за волосы. – Хадижа-а-а!

Второй удар – открытой ладонью в основание носа, вдавливая остатки костей внутрь. Из ноздрей Марка пошла густая, пузырящаяся пена вперемешку с кровью.

– Сука! – захрипел он, пытаясь закрыться локтями, но я просто сбивала его блоки предплечьями, словно сухие ветки.

Я била наотмашь, била костяшками, разбивая пальцы в кровь об его зубы. Один из его передних резцов с глухим стуком вылетел изо рта, застряв в разодранной в мясо нижней губе. Марк уже не матерился и не пытался казаться крутым. Он скулил. Из его горла вырывался хриплый, булькающий стон, пока его лицо превращалось в бесформенное месиво из гематом, рваной плоти и тёмной венозной жижи.

– Эй, слышь! Ты чё творишь, овца ебаная?! – наконец очухался один из его дружков-качков и дернулся ко мне, вытягивая руки.

Я даже не повернулась всем телом – просто вскинула голову, сверкнув бешеными, чёрными от адреналина глазами, и оскалилась, как волчица.

– Шаг сделаешь – ляжешь рядом с ним, тварь! Похоронить здесь обоих?!

В моём голосе было столько звериной, неприкрытой жажды разорвать любого на куски, что здоровяк замер на полушаге. Его глаза округлились от паники, он медленно поднял ладони и начал пятиться.

– Брат, успокойся, э! – заверещал второй его кореш, бледнея и глядя на то, как я снова заношу кулак. – Остановись, ты же убьёшь его на хуй! Марк, вставай! Блядь, Марк! Девушка, хватит, умоляю, он же сдохнет!

Они буквально скулили, толпясь в метре от нас, но ни один не рискнул протянуть руку, чтобы оттащить меня. Страх парализовал их. Они привыкли пугать хлюпиков словами, но никогда не видели перед собой настоящую смерть.

Я снова перевела взгляд на Марка. Тот почти потерял сознание. Его темные волосы спутались от грязи и крови, один глаз заплыл окончательно, превратившись в черную сливу, а рот представлял собой рваную дыру, из которой толчками вытекала багровая жижа. Он слабо дрожал, царапая ногтями асфальт.

Схватив его за волосы, я приподняла его разбитую голову и заглянула в единственный уцелевший глаз, полный первобытного ужаса.

– Ещё раз, – прошептала я прямо в его окровавленное ухо, тяжело дыша, чувствуя на губах металлический привкус чужой крови, – ещё раз ты хоть пальцем меня заденешь, я вырву тебе кадык и заставлю тебя его сожрать. Ты меня понял, гнида?

Марк не смог ответить. Он лишь судорожно кивнул, издав жалобный всхлип, отдаленно напоминающий согласие.

Я с отвращением отпустила его пряди, и его голова безжизненно стукнулась о камни.

Я медленно поднялась на ноги. Двор колледжа замер.

Там стояло не меньше сотни человек. Преподаватели, студенты, охранники, застывшие на крыльце с открытыми ртами – абсолютная, мертвая, звенящая тишина накрыла территорию. Было слышно только, как ветер гоняет сухие листья, и тяжелое, хриплое дыхание лежащего на земле Марка.

Валя стояла в двух шагах от меня, зажав рот обеими руками. По её щекам градом катились слезы, плечи сотрясались в немом шоке. Она смотрела то на лужу крови, то на мои руки, с которых капали алые капли, и её зрачки были расширены до предела. Ей казалось, что мир рухнул.

– Х-хадижа… – только и смогла выдавить она дрожащим, пересохшим шепотом. – Боже мой…

Но моё внимание привлекло другое.

Справа, возле старых турников, стояла толпа кавказцев – старшекурсники, чеченцы и дагестанцы, которые обычно держались особняком, ни с кем не общались и на всех смотрели с ледяным высокомерием. Их было человек восемь. Крепкие, бородатые, привыкшие решать вопросы силой.

Сейчас они стояли не шевелясь. Их взгляды были прикованы ко мне. В этих взглядах не было насмешки, не было страха. Там читалось нечто совершенно иное – дикое, благоговейное оцепенение. Будто прямо перед ними разверзлись небеса и на этот убогий бетонный плац сошло древнее, беспощадное божество войны. Самый старший из них, здоровый парень в чёрной папахе и спортивке, медленно приложил руку к груди и коротко, едва заметно наклонил голову в знак абсолютного, беспрекословного уважения.

Я сплюнула на асфальт кровь, попавшую мне на губы от Марка, и вытерла тыльной стороной ладони щёку, оставив на коже длинный бурый мазок.

– Пошли, Валя, – бросила я ровным, ледяным тоном, одергивая кожанку. – У нас пара через пять минут.

Валя вздрогнула, будто её ударили током, судорожно сглотнула и, спотыкаясь на ровном месте, поплелась за мной следом, боясь даже оглянуться на стонущее тело за нашей спиной.

Толпа перед нами расступалась без единого звука. Люди буквально вжимались в стены, в деревья, в заборы, отводя глаза и освобождая дорогу шириной метра в три. Ни один человек не посмел встать у меня на пути. Дружки Марка уже суетились вокруг него, вызывая скорую дрожащими голосами, но для всех остальных этот смазливый мажор перестал существовать.

К вечеру колледж стоял на ушах.

История обрастала безумными мифами со скоростью лесного пожара. В пабликах и беседах только и говорили, что обо мне. Одни писали, что я сломала Марку челюсть в трех местах и выбила половину зубов (что было недалеко от правды), другие клялись, что я проломила ему череп и он в коме. Кенты Марка сидели тише воды, ниже травы, намертво забыв дорогу на наш этаж. А те самые кавказцы при встрече в коридоре теперь молча расступались и здоровались со мной первыми, с тем самым уважением, которое не покупается деньгами и не выпрашивается слезами.

Я сидела на подоконнике на третьем этаже, крутя в руках бумажный стаканчик с остывшим кофе. Костяшки на правой руке неприятно ныли и были заклеены пластырем, но внутри царил абсолютный, кристальный покой.

Рядом, всё еще мелко подрагивая, сидела Валя. Она держала меня за край рукава, словно боялась, что я растворюсь или снова кого-нибудь убью.

– Они все на тебя смотрят, Хадиж, – шепнула она, шмыгая носом и боязливо оглядывая перешептывающийся коридор. – Будто ты… монстр какой-то.

Я сделала глоток горького кофе и усмехнулась, чувствуя, как саднит разбитая губа.

– Пусть смотрят, Валь. Зато теперь каждый ублюдок в этом здании знает: тронешь меня – сдохнешь. И тебя это тоже касается. Тебя теперь пальцем никто не посмеет тронуть.

Валя посмотрела на меня своими заплаканными глазами, в которых страх наконец-то начал уступать место чему-то теплому и безопасному. Она прижалась плечом к моей кожанке и тихо выдохнула.

Они могли называть меня монстром, дикаркой или психопаткой. Мне было плевать. В этих бетонных джунглях уважают только силу. И сегодня я установила здесь свои правила.