You will be my boy

За окнами особняка шумел сырой осенний ветер, срывая с вековых дубов последние потемневшие листья, но в гостиной царило глухое, почти осязаемое тепло. В огромном камине трещали березовые поленья, разбрасывая по полированному паркету янтарные отблески. На пушистом ковре перед огнем лениво вытянулись два далматинца — Кастор и Поллукс, шумно сопя во сне и изредка дергая пятнистыми ушами.

Джейк Грэхэм сидел в глубоком кожаном кресле, поджав под себя ноги. На нем был его любимый объемный кардиган крупной вязки — цвета горчицы, с широкими рукавами, в которых почти полностью тонули запястья. Джейк всегда кутался в эти кардиганы, даже когда в доме топили так, что можно было ходить в майке. Ему казалось, что плотная шерсть надежно прячет от чужих глаз мягкие бока и небольшой, круглый животик, по поводу которого он отчаянно комплексовал еще со студенческих времен.

На журнальном столике перед ним лежала папка с очередным мошенническим иском против подставных компаний Маверика, но работа не шла. Джейк то и дело отрывал взгляд от сухих юридических формулировок и смотрел вниз.

Там, прямо на ковре, опираясь спиной на кресло между колен Джейка, сидел сам Маверик Миронов.

В криминальном мире Петербурга и Москвы одно упоминание этого имени заставляло людей бледнеть и проверять исправность тормозов в своих бронированных автомобилях. Огромный, ростом под метр девяносто, жилистый, обладающий чудовищной, почти неестественной физической силой, Маверик казался существом из древних легенд. Он был альбиносом: кожа белая, как первый наст, ресницы бесцветные, а тяжелая копна волос цвета платины и снега спускалась по широкой спине до самого пояса. Сейчас эти волосы были распущены, и несколько прядей небрежно падали Джейку на колени.

Ни один человек в здравом уме не посмел бы подойти к Миронову без разрешения ближе чем на два шага. Но Джейк, этот невысокий, вечно ворчливый кареглазый американец ростом едва метр шестьдесят, совершенно не испытывал перед чудовищем страха.

Маверик запрокинул голову назад, уперевшись затылком в бедро Джейка, и прикрыл глаза. Его длинные бледные пальцы потянулись вверх, безошибочно нащупали край кардигана и проскользнули под шерсть, по-хозяйски оглаживая податливое, теплое тело через тонкий хлопок футболки.

– Эй! – Джейк вздрогнул, вспыхнул до корней каштановых волос и звонко шлепнул главу криминального синдиката ладонью по затылку. – Руки убрал, Миронов. Я вообще-то изучаю схему налоговой оптимизации для твоего нового порта.

Маверик даже не поморщился от шлепка. Напротив, в уголках его тонких губ заиграла ленивая, совершенно довольная усмешка. Он перехватил запястье Джейка, легко, но непреодолимо прижал его ладонь к своей щеке и потерся о нее, словно огромный полярный волк.

– Порт никуда не денется, яхонтовый, – низким, чуть хрипловатым голосом отозвался Маверик на чистом английском с едва уловимым русским акцентом. – А ты сидишь колючий, как еж. Расслабься. Ты слишком много думаешь, у тебя между бровей морщина скоро станет размером с каньон.

– Потому что кто-то нарушает все существующие законы штата и федерации одновременно, – пробормотал Джейк, но руку отбирать не стал, позволяя шершавой щетине щекотать ладонь. – И прекрати трогать меня там. Я знаю, что ты делаешь.

– Что я делаю? – Маверик приоткрыл один прозрачно-серый глаз, с откровенным обожанием глядя снизу вверх. – Любуюсь. Ты потрясающе мягкий, Джейки. Я готов сутками держать руки у тебя под свитером, просто чтобы помнить, что в этом мире есть что-то настоящее и теплое.

Джейк отвел взгляд, чувствуя, как предательски горят уши. Этот невыносимый русский громила был помешан на его фигуре. Джейк ненавидел свои лишние килограммы, а Маверик смотрел на каждый изгиб его тела как на произведение искусства, готовый переломать хребет любому, кто осмелится хотя бы косо взглянуть на его адвоката. Джейк любил его до дрожи в пальцах, но вслух признавать это считал излишним — Маверик и так был слишком самодовольным.

Взгляд Джейка скользнул вдоль мощного тела альбиноса, одетого в простые домашние льняные штаны, и остановился на его босых ступнях.

Он видел это и раньше, во время редких совместных ночей или по утрам, но никогда не решался спросить. На левой ноге Маверика отсутствовали два пальца — безымянный и мизинец. На правой не было мизинца, а соседний палец был странно искривлен, и кожа на ступнях до самых щиколоток была покрыта белесыми, словно сплавленными шрамами, резко выделявшимися даже на его бледном теле.

Джейк замялся, покусывая губу. В тишине комнаты потрескивали дрова. Один из далматинцев тихо тявкнул во сне, дернув лапой.

– Мав? – позвал Джейк непривычно тихим голосом.

– М? – Альбинос не шелохнулся, продолжая мерно поглаживать его бок через шерсть.

– Я давно хотел спросить… Но если ты не хочешь говорить, я пойму. Честно.

Маверик повернул голову, уловив изменившуюся интонацию. Его острый взгляд скользнул по лицу Джейка, а затем проследил за направлением его глаз — к собственным покалеченным ступням.

– А, это, – просто сказал русский, и на его лице не дрогнул ни один мускул. Ни тени смущения, ни раздражения. – Пальцы. Ты про них?

– Да, – Джейк сглотнул, чувствуя, как холодеют кончики собственных пальцев. – Это… на разборках? В девяностые? Или когда ты воевал за передел территорий?

Маверик тихо, глухо усмехнулся. В этом смехе не было веселья, только старая, вымороженная усталость.

– Нет, яхонтовый. Это случилось задолго до того, как я взял в руки первый пистолет. Мне было девять.

Он приподнялся с пола, легко перемахнул через подлокотник и сел рядом с Джейком, заставив широкое кресло жалобно скрипнуть. Маверик притянул американца к себе под бок, закинув тяжелую руку ему на плечи. Джейк инстинктивно прижался ближе, пряча нос в изгибе его шеи, пахнущей сандалом, порохом и морозным воздухом.

– Меня никогда никто об этом не спрашивал, – ровным тоном начал Маверик, глядя прямо в огонь. – Мои люди боятся спросить, врагам плевать, а случайным шлюхам до этого нет дела. Да я и не скрывал никогда. Просто к слову не приходилось.

Джейк затаил дыхание, боясь пошевелиться.

– Моя мать была проституткой, – произнес Маверик так буднично, словно сообщал прогноз погоды на завтра. – В маленьком рабочем городке под Пермью. Красивая была баба, только пила много и кололась тем, что под руку попадалось. Отца я, понятное дело, никогда не знал. Клиент какой-то, видать. Мать меня вырастила одна. Точнее, как вырастила… кормила, когда деньги были, лупила мокрым полотенцем, когда я под ногами путался.

Джейк нахмурился, его рука в горчичном рукаве осторожно легла на широкую грудь Маверика.

– Но она была не самой худшей, – продолжал альбинос, методично перебирая светлые пряди волос, упавшие на плечо. – У нее был один пунктик. Она с самого моего детства, сколько себя помню, каждый божий день вбивала мне в голову одну простую мысль: «Маврик, я сдохну. Рано или поздно меня зарежут или я сгнию от передоза. Меня не будет рядом. Учись жить так, чтобы тебя не сожрали». Она повторяла это за завтраком, за ужином, перед сном. Готовила меня.

– Боже… – едва слышно выдохнул Джейк.

– Когда мне стукнуло девять, ее слова сбылись. Какой-то пьяный дальнобойщик прирезал ее на обочине из-за копеечной сдачи. Ее закопали за казенный счет. А меня забрала тетка, ее старшая сестра. У нее в бараке на окраине и без меня жило пятеро детей. Беднота страшная, жрать нечего, отчим вечно в стельку пьяный на диване валялся. Меня они ненавидели. Во-первых, лишний рот. Во-вторых, я был уродом в их глазах. Белый весь, глаза красные от недосыпа, молчу как сыч. Чужой.

Голос Маверика оставался пугающе спокойным. Он рассказывал это без единой эмоции, будто читал полицейский протокол тридцатилетней давности. Но пальцы Джейка на его груди судорожно сжались, скомкав ткань домашней рубашки.

– Старшему сыну тетки, Кольке, тогда было семнадцать, – продолжил Маверик, уставившись невидящим взглядом на танцующие языки пламени. – Здоровый был лоб, тупой и злой, как цепной пес. Под конец декабря отчим принес с завода технический спирт. Нажрались все взрослые, потом Колька с дружками догнался. В бараке духота, вонь перегаром. Все спали вповалку. Ночью этот ублюдок подошел к моему топчану. Решил развлечься. Начал штаны с меня сдирать.

Джейк вздрогнул всем телом, из его горла вырвался придушенный звук. Маверик лишь крепче прижал его к себе, не глядя на него, полностью погруженный в картины своего прошлого.

– Я помнил, что мать говорила: не давать себя сожрать. Я извернулся и вцепился ему зубами в горло. Прямо в кадык. Прокусил кожу, мясо вырвал куском. Кровища хлещет, он визжит, как резаная свинья. Тетка проснулась, бабы заголосили. Колька взбесился до безумия. Избил меня так, что у меня ребра трещали, за шкирку выволок в сени, а потом во двор. Мы жили у самой кромки тайги.

Ветер за окнами хлестнул дождем по стеклу, вторя далекому эху той ночи.

– На мне были одни рваные трусы и драная майка. Ни ботинок, ничего. Колька потащил меня в лес, матери орал, что прибьет волчонка. Заволок метров на триста в сугробы, привязал бельевой веревкой к сосне и бросил. Сказал, к утру остыну, а волки остальное доедят. Был конец декабря, Джейки. Мороз стоял под минус тридцать пять.

Маверик слегка пожал плечами, словно речь шла о легкой простуде.

– Я пытался веревку зубами перетереть, кору грыз. Кричать не кричал — знал, что никто не придет. Часа через два перестал чувствовать пальцы. Сначала была дикая боль, словно ноги в костер сунули, а потом наступила пустота. Знаешь, на таком морозе, когда замерзаешь насмерть, становится очень тепло и клонит в сон. Красиво так снег падал…

Маверик замолчал на мгновение, хмыкнув:

– Утром отчим протрезвел, испугался, что за мертвого пацана милиция всю семью закроет. Пошел по следам, отвязал меня. Думал, я уже труп. А я дышал. Живучий оказался, сука. В районной больнице меня кое-как откачали, но пальцы на ногах почернели, как угли. Гангрена началась. Отрезали то, что сгнило. Тетка врачам наплела, что я сам в лес ушел лунатиком. Никто разбираться не стал. Через два года я из того барака сбежал. А когда мне исполнилось шестнадцать, я вернулся в тот городок.

Маверик на секунду опустил глаза:

– Колька тогда уже на зоне сидел, а вот дом их… сгорел как-то случайно. Вместе со всеми, кто внутри спал. Такие дела. Вот откуда шрамы.

Маверик закончил. В комнате повисла тяжелая, густая тишина, нарушаемая лишь мерным посапыванием далматинцев. Альбинос вздохнул, собираясь перевести тему и спросить, что Джейк думает насчет ужина, и наконец опустил взгляд на человека, сидевшего в кольце его рук.

И в этот момент сердце безжалостного авторитета пропустило глухой, панический удар.

Джейк не просто плакал. Он сидел, зажав рот дрожащими ладонями, и буквально задыхался от беззвучных, раздирающих рыданий. Из его широко распахнутых карих глаз ручьями текли крупные, горячие слезы, капая на горчичный кардиган. Его маленькое тело мелко, судорожно трясло, плечи ходили ходуном, а лицо пошло красными пятнами от душащей боли.

Маверик опешил. На его лице появилось редчайшее, совершенно несвойственное ему выражение искреннего ужаса и беспомощности. Он совершенно, напрочь забыл, насколько Джейк был чутким. Этот упрямый, язвительный адвокат мог хладнокровно разгромить федерального прокурора в зале суда, но в душе оставался бесконечно эмпатичным, болезненно воспринимающим любую жестокость человеком. А Маверик только что вывалил на него кошмар своего детства так, словно пересказал сюжет второсортного боевика.

– Джейк?.. – растерянно позвал Маверик, и его руки, обычно способные сломать человеческую шею одним движением, вдруг стали неловкими. – Джейки, ты чего? Эй… ну ты что, маленький, перестань…

Но Джейк только всхлипнул, издав жалобный, ломкий звук, и уткнулся лбом в плечо Маверика, сжав кулаками его белую шелковую гриву.

– Ты… ты был маленьким… – сквозь рыдания, задыхаясь, выдавил Джейк. Каждое слово давалось ему с трудом. – Д-девять лет… В одних трусах… на снегу… Господи, Маверик! За что?! Как они могли… ты же ребенком был! Привязать к дереву… на мороз…

– Джейк, тише, тише, посмотри на меня, – забормотал Маверик, в панике подхватывая его на руки, словно ребенка, и усаживая к себе на колени.

Джейк был тяжеленьким, приятно-округлым, но для Маверика этот вес был ничем. Он обхватил адвоката обеими руками, прижал его спину к своей груди, укачивая, как сокровище.

– Это было тридцать лет назад, слышишь? Тридцать лет! Я жив. Я перед тобой, – Маверик лихорадочно целовал мокрые виски Джейка, его солоноватые щеки, дрожащие веки, убирая со лба взмокшие каштановые пряди. – Ну же, яхонтовый, не плачь, сердце рвешь. Я же железный, меня этим снегом только закалило. Ну тише…

– Заткнись! – в отчаянии выкрикнул Джейк, шлепнув его мокрой ладонью по груди, но тут же вцепился в воротник Маверика, судорожно прижимаясь всем телом. – Заткнись, идиот! Никого… никого нельзя так закалять! Это чудовищно! Ты… ты замерзал там один… и никто не помог…

Слезы Джейка капали на ключицы Маверика, обжигая сильнее, чем когда-то декабрьский лед. Мафиози замер, оглушенный этой искренней, неподдельной болью за него — за того маленького, всеми брошенного, белого волчонка, которого никто никогда в жизни не пожалел. Ни мать, ни врачи, ни подельники. Никто. Кроме этого смешного невысокого американца в растянутом свитере, который сейчас рыдал так, словно к той проклятой сосне привязали его самого.

В груди у Маверика разлилось что-то острое, щемящее и настолько теплое, что перехватило дыхание.

Он натянул широкий рукав кардигана Джейка на его ладонь и аккуратно вытер им мокрое лицо адвоката. Затем сгреб его в еще более крепкие объятия, укрывая длинными полами своего платинового водопада волос, отгораживая от всего мира.

– Прости, – прошептал Маверик прямо в заплаканное ухо Джейка, и его голос впервые за долгие годы дрогнул. – Дурак я старый. Забыл, какое у тебя сердце. Не надо было рассказывать.

– Надо было! – Джейк сердито шмыгнул носом, хотя продолжал судорожно вздрагивать в его руках. Он потянулся вниз, нащупал ступню Маверика сквозь ткань льняных брюк и осторожно, почти благоговейно накрыл ее своей теплой ладонью прямо поверх уродливых шрамов. – Надо. Чтобы я знал. Чтобы я… мог отогреть тебя, чертов ты придурок.

Маверик замер. Он посмотрел на Джейка — на его раскрасневшееся, опухшее от слез лицо, на нахмуренные брови, на складку упрямства возле губ. В этом взгляде Джейка, сквозь мокрую пелену, горела такая яростная, бесстрашная любовь и защита, на какую не был способен ни один вооруженный телохранитель в мире.

Альбинос медленно выдохнул. Уголки его губ дрогнули в слабой, невероятно нежной улыбке.

– Отогреешь? – тихо переспросил он.

– Отогрею, – упрямо буркнул Джейк, пряча лицо у него на шее и шумно втягивая носом знакомый запах. – А если еще раз так спокойно будешь говорить о том, как над тобой издевались, я тебе не подзатыльник дам, а папкой по морде тресну. Понял меня?

– Понял, яхонтовый. Всё понял, – Маверик крепче сжал кольцо рук вокруг его мягкой талии, с наслаждением ощущая упругость его тела и ровное, постепенно успокаивающееся биение чужого сердца. – Только не плачь больше. Пожалуйста. Я от твоих слез умираю быстрее, чем от любого мороза.

Джейк ничего не ответил, лишь тихо фыркнул, но из объятий не вырвался. Он обвил руками шею гиганта, окончательно устроившись на его коленях и позволяя каминному теплу, запаху березового дыма и тяжелым, надежным рукам Маверика вытеснить из памяти морозные тени далекой пермской тайги.

На ковре лениво потянулся Кастор, положив пятнистую морду на покалеченную ступню своего хозяина, и за окном мерно шумел дождь, бессильный перед стенами дома, где наконец-то закончилась самая долгая в жизни зима.