You will be my boy

В гостиной особняка потрескивал камин, наполняя просторную комнату сухим, смолистым теплом. За высокими стрельчатыми окнами хлестал типичный промозглый осенний дождь, но здесь, среди тяжелых дубовых панелей и мягких шерстяных ковров, царил глухой, почти ленивый покой.

У кованой решетки очага, вытянувшись во весь рост, дремали два далматинца — Граф и Вьюга. Пятнистые бока мерно вздымались, и время от времени один из псов дергал во сне лапой, гоняясь за невидимой добычей.

Джейк Грэхэм сидел на глубоком кожаном диване, подобрав под себя ноги в толстых вязаных носках. На нем был его любимый темно-коричневый кардиган крупной вязки — объемный, мягкий, почти доходящий до колен. Джейк машинально потянул края шерсти пониже, прикрывая мягкий, округлый животик. Сколько бы дел он ни выигрывал в суде, какой бы ледяной выдержкой ни поражал обвинителей в залах федерального суда, эта дурацкая неуверенность в собственном теле всплывала каждый раз, стоило ему расслабиться. Рост едва дотягивал до ста шестидесяти, телосложение всегда было плотным, а привычка заедать стресс пончиками и сэндвичами в перерывах между заседаниями явно не способствовала кубикам пресса.

Напротив, на низком пуфе прямо перед собаками, сидел Маверик.

Один метр девяносто сантиметров чистой, тяжелой силы. В домашней черной майке и свободных штанах он выглядел пугающе и завораживающе одновременно. Чистокровный альбинос, Миронов казался выточенным из слоновой кости: белоснежная, почти прозрачная кожа, бледно-пепельные брови и длинные, густые волосы цвета первого снега, достававшие ему почти до поясницы. Сейчас эти пряди были небрежно собраны в низкий свободный хвост, но отдельные пряди падали на широкие плечи.

Маверик неторопливо вычесывал густую шерсть Вьюги специальной щеткой. Собака благодарно вздыхала, подставляя пятнистый подбородок под ладонь хозяина.

Под покалеченную ладонь.

Джейк замер с чашкой горячего чая в руках, невольно разглядывая руки Маверика. Он видел их сотни раз: когда Миронов подписывал многомиллионные контракты, когда крутил в пальцах дорогую зажигалку или когда властно, но неожиданно осторожно сжимал талию Джейка в темноте их спальни. И все же Джейк никогда не заговаривал об этом вслух.

На правой руке Маверика не хватало мизинца и безымянного пальца — аккуратные, старые, закругленные культи с гладкими шрамами. На левой руке не было указательного. Всего семь пальцев на обе руки. А на ногах — Джейк знал это, потому что порой делил с ним постель — недоставало еще нескольких, отчего походка Миронова была чуть вкрадчивой, тяжелой, опирающейся на пятки.

В мафиозных кругах ходили жуткие легенды: мол, Миронов отрезал себе пальцы в знак преданности, или это были пытки в сибирской тюрьме, или расплата за предательство. Ни один из головорезов, склонявших головы перед русским боссом, не посмел бы задать вопрос прямо. Никто вообще не смел лишний раз взглянуть на эти увечья.

Но Джейк не был одним из его головорезов.

– Твою ж мать, Граф, не крутись, падла пятнистая, я ж тебе колтун деру, – вполголоса, с легким хрипом выругался Маверик на русском, а затем перешел на английский с тяжелым, бархатным акцентом: – Спокойно, пес. Сиди смирно.

Джейк нахмурился, поставил чашку на журнальный столик и потянулся вперед, отвесив Маверику звонкий, не слишком сильный, но вполне ощутимый подзатыльник.

– Прекрати материться на собаку, Миронов. И язык смени, я знаю, что ты его только что послал.

Любой телохранитель в радиусе километра поседел бы на месте от такой картины. Но Маверик лишь медленно повернул голову, запрокинул ее назад и посмотрел на Джейка снизу вверх. В его светло-серых, с розоватым отблеском глазах плескалась неприкрытая, ленивая нежность. Он окинул взглядом нахмуренного миниатюрного адвоката — каштановые взъерошенные волосы, сердито поджатые губы, карие глаза и этот уютный свитер, скрывающий аппетитную мягкость, которую Маверик так отчаянно любил сжимать в ладонях.

– За дело послал, солнце, – усмехнулся Маверик, а затем перехватил запястье Джейка и прижался губами к его ладони. – Ты сегодня дерзкий. Опять в суде кого-то размазал?

– Обычный день, – пробормотал Джейк, слегка краснея и пытаясь сделать вид, что поцелуй не заставил его сердце пропустить удар. Он качнул плечом, выдернул руку — скорее для проформы, чем из реального желания отстраниться, — и снова взглянул на покалеченную кисть Маверика. – Слушай...

– М? – Маверик вернулся к собаке.

– Я давно хотел спросить. – Джейк сглотнул, собираясь с духом. Он поправил кардиган на животе, словно закрываясь щитом. – Твои пальцы. Что с ними случилось?

Движение щетки замерло. На секунду в комнате повисла тишина, нарушаемая только треском поленьев. Граф тихо зевнул, приоткрыв пасть.

Маверик не напрягся, не помрачнел, как ожидал Джейк. Он лишь медленно опустил щетку на пол, сел прямо и посмотрел на свои руки. Развел ладони, пошевелил оставшимися пальцами, словно проверяя их функциональность.

– Ты первый, кто спросил за последние лет десять, – спокойно произнес он.

– Если ты не хочешь говорить, я пойму, – поспешно добавил Джейк, его тон тут же потерял всю колючесть, сменившись осторожной мягкостью. – Я не собирался лезть не в свое дело, просто...

– Брось, Джейки, – хмыкнул Маверик. Он поднялся с пуфа, перешагнул через потянувшегося далматинца и опустился на диван рядом с Джейком. Кожа прогнулась под его внушительным весом. – Секрета тут нет. Просто никто не рискует спрашивать, а мне и хвастаться нечем. Это не криминальные разборки и не романтическая херня из боевиков. Бытовая грязь.

Маверик откинулся на спинку дивана, вытянув длинные ноги. Его взгляд устремился куда-то сквозь пламя камина, в далекое и холодное прошлое.

– Я вырос в маленьком городе на Урале. Дыра редкостная, серая, как могильная плита. Мать растила меня одна. Она была шлюхой, Джейк. Без прикрас. Проституткой привокзальной.

Джейк тихо выдохнул, но не перебил.

– Но меня она любила до безумия, – продолжил Маверик, и его низкий голос стал непривычно мягким, почти глухим. – Как умела, так и любила. Все копейки, что зарабатывала, несла домой: мне на куртку, на книги, на еду посытнее. Сама в рванье ходила. Из-за моей внешности меня во дворе травили страшно. Белый, как поганка, глаза странные — дети жестокие твари. Она за меня любому готова была глотку перегрызть. Но она не была дурой. С самого детства, сколько себя помню, она гладила меня по голове и повторяла: «Мавруша, меня рано или поздно не станет. Такой, как я, долго жить не положено. Учись стоять сам, учись зубы скалить, будь готов».

Маверик криво усмехнулся уголком губ.

– Я думал, это просто взрослые разговоры. А когда мне исполнилось девять, ее убили. Какой-то пьяный клиент придушил в переулке из-за сотни рублей.

Джейк сжал пальцы в складках своего кардигана. В груди адвоката неприятно кольнуло, дыхание сбилось. Девять