Орки

Запах гари преследовал Амину даже спустя два года. Он въелся в её волосы, в подпушь старых шкур, которыми укрывался Горвак, и, казалось, тёк в её собственной крови. Когда она закрывала глаза, она всё ещё видела, как пылает соломенная крыша её отчего дома и как огромный топор сносит голову её старшему брату.

Мир Амины закончился в пятнадцать. Теперь ей было семнадцать, и мир сузился до размеров кочевой стоянки, запаха сырого мяса и тяжёлого, хриплого дыхания за спиной.

Горвак не был спасителем. Он был стервятником, который подобрал добычу, ещё подающую признаки жизни. В тот день, когда его клан вырезал деревню, старый орк шёл по следу мародёров, выискивая то, что они пропустили. Он нашёл Амину в кустах у ручья: её бок был вспорот кинжалом, а глаза расширены от ужаса. Он не добил её. Он просто перекинул её, истекающую кровью, через плечо, как подстреленную лань.

– Не дёргайся, девка, – прорычал он тогда. Его голос напоминал скрежет камней в горном обвале. – Сдохнешь – скормлю волкам. Будешь жить – послужишь мне.

Амина выжила. И каждый день с тех пор она задавалась вопросом: зачем?

Сейчас она сидела у затухающего костра, прижимая к груди маленького Гроша. Мальчику было полтора года, и он был пугающе похож на отца: сероватая кожа, выступающие нижние клыки и тяжёлый, не по-детски угрюмый взгляд тёмных глаз. Он не плакал, когда падал, не смеялся, когда Амина пыталась играть с ним. Он был маленьким зверем, рождённым в ненависти.

Живот Амины снова тянуло. Под грубой холщовой рубахой, которую она сшила из старого мешка, отчетливо проступал округлый бугор. Пять месяцев. Второй плод внутри неё толкался так сильно, будто пытался пробить себе путь наружу раньше срока.

Тяжёлые шаги заставили её вздрогнуть. Она не обернулась — знала этот ритм наизусть. Горвак вернулся с охоты. От него пахло свежей кровью и потом. Он бросил тушу горного козла у входа в палатку, и тяжёлый глухой звук удара плоти о землю отозвался болью в её висках.

– Разделывай, – коротко бросил он.

Амина медленно поднялась, стараясь не разбудить Гроша, которого она уложила на шкуры. Её руки дрожали. Она взяла широкий костяной нож, привычно вонзая его в остывающее мясо. Горвак стоял над ней, огромный, покрытый старыми шрамами, которые пересекали его мощную грудь и спину. Он был великим воином, когда-то водившим сотни за собой, но теперь он был лишь старым, озлобленным отшельником, который признавал только право силы.

– Ты медлишь, – его рука, тяжёлая и шершавая, легла ей на затылок, грубо толкая вниз. – Быстрее. Я голоден.

– Я делаю, как могу, Горвак, – тихо ответила она, не поднимая глаз.

Он схватил её за волосы, заставляя запрокинуть голову. В его глазах не было ни капли тепла, только холодное владение. Он смотрел на её бледное лицо, на шрам на щеке, который оставил сам год назад, когда она попыталась убежать.

– Ты принадлежишь мне, – прохрипел он, вжимая большой палец в её горло так, что ей стало трудно дышать. – Твоя жизнь, твоё чрево, твоя боль. Забудь язык своих сородичей. Здесь нет людей. Только я и то, что я тебе даю.

Он отпустил её, и Амина судорожно вдохнула воздух, наполненный вонью потрохов. Она ненавидела его. Каждой клеткой своего тела, каждым ударом сердца. Это не было стокгольмским синдромом или тихой привязанностью рабыни. Это была чистая, кристаллизованная ярость, спрятанная глубоко под слоем страха. Она ненавидела его за то, что он сделал с её телом, за то, что он превратил её жизнь в бесконечный цикл насилия и обслуживания его нужд.

Вечер опустился на горы быстро. Горвак съел свою порцию мяса почти сырой, наблюдая за Аминой, которая жевала жёсткий кусок, едва сдерживая тошноту.

– Ложись, – приказал он, вытирая окровавленные руки о штаны.

Амина знала, что последует дальше. Это не было любовью. В этом мире не существовало нежности. Была лишь потребность самца и подчинение самки.

Он повалил её на шкуры, не заботясь о том, что Грош спит в паре шагов от них. Его движения были резкими и грубыми. Он не целовал её — он кусал, оставляя синяки на плечах и шее. Его огромный вес давил на её беременный живот, вызывая тупую боль, но Горвака это не волновало. Для него она была полем, которое нужно засеивать, инструментом для продолжения его угасающего рода.

Амина закусила губу до крови, чтобы не кричать. Она смотрела в потолок палатки, где сквозь дыру в коже виднелась одна единственная звезда. Она представляла, что эта звезда — глаз её матери, смотрящей на неё из другого мира. Что бы мать сказала, увидев её сейчас? Увидя, как её дочь превратилась в подстилку для того, кто мог быть убийцей их соседей?

Когда всё закончилось, Горвак просто перевернулся на бок и мгновенно уснул, его мощный храп сотрясал стены палатки.

Амина лежала неподвижно, чувствуя, как внутри ворочается ребёнок. Она положила руку на живот.

– Ты тоже будешь чудовищем? – прошептала она в темноту.

Грош во сне всхлипнул. Она подползла к сыну, обнимая его маленькое, крепкое тельце. Она ненавидела Горвака, но к ребёнку она чувствовала странную, болезненную смесь жалости и долга. Он был частью её, но он же был живым напоминанием о её позоре.

Утром Горвак ушёл проверять капканы. Амина, превозмогая слабость и ломоту во всём теле, вышла к ручью. Она разделась и вошла в ледяную воду. Холод обжёг кожу, но это было единственное, что заставляло её чувствовать себя живой, а не просто куском мяса.

Она посмотрела на своё отражение в воде. В семнадцать лет она выглядела на тридцать. Тёмные круги под глазами, ввалившиеся щёки, и этот огромный, чужеродный живот.

Вдруг она услышала шорох в кустах на другом берегу. Сердце замерло. Это не мог быть Горвак — он ушёл в другую сторону.

Из зарослей вышел человек. Молодой парень, чуть старше неё, в оборванной одежде, с луком за спиной. Он замер, увидев обнажённую женщину в ручье, а затем его взгляд упал на её живот и на стоящего на берегу маленького орчонка, который вышел из палатки вслед за матерью.

– Ты... ты из Аминовки? – хрипло спросил парень.

Амина онемела. Это был голос из прошлого. Голос, который не пах кровью и гарью.

– Уходи, – прошептала она, прикрывая грудь руками. – Уходи, пока он не вернулся.

– Мы искали выживших... – парень сделал шаг вперёд, в его глазах читался ужас и жалость. – Амина? Это ты? Я Эрик, сын кузнеца. Мы думали, ты мертва.

– Я и есть мертва, Эрик, – она горько усмехнулась, и слёзы, которые она не позволяла себе проливать месяцами, обожгли глаза. – Посмотри на меня. Посмотри на моего сына.

Грош, почуяв чужака, издал низкий рык, совсем как его отец, и подобрал с земли острый камень.

– Мы можем забрать тебя, – Эрик протянул руку. – Наши обосновались в лесах на юге. Мы вырежем этого орка, пока он спит.

Амина посмотрела на палатку, на свои руки, привыкшие к разделке туш и тяжёлому труду, и на Гроша. В её душе вспыхнула надежда, такая яркая, что стало больно. Побег. Свобода.

Но в этот момент земля вздрогнула.

Горвак не ушёл далеко. Он стоял на пригорке, возвышаясь над ними, как гранитная скала. В его руке был тяжёлый боевой молот, с которого капала свежая кровь лесного оленя.

– Человек, – пророкотал орк. – Ты пришёл за моей вещью?

Эрик вскинул лук, но он был слишком медленным. Горвак прыгнул с высоты, преодолевая расстояние с невероятной для его возраста скоростью. Удар молота раздробил грудную клетку парня раньше, чем стрела покинула тетиву.

Амина закричала. Она выскочила из воды, не помня себя от ужаса, и бросилась к Эрику, но Горвак перехватил её, намотав волосы на кулак.

– Смотри, – приказал он, ткнув её лицом в сторону умирающего юноши. Эрик хрипел, изо рта у него текла пенистая кровь. – Вот что бывает с теми, кто думает, что моё можно забрать.

Он поднял молот и одним коротким, деловитым движением опустил его на голову парня. Хруст костей заглушил крик Амины.

Горвак повернулся к ней. Его лицо было забрызгано кровью Эрика.

– В палатку, – сказал он тихим, страшным голосом. – Сейчас ты узнаешь, как я наказываю за мысли о предательстве.

Он потащил её по земле. Грош бежал рядом, подражая отцу и пиная бездыханное тело Эрика маленькой ножкой.

В тот вечер Горвак был особенно жесток. Он не просто брал её — он ломал её волю, заставляя признавать его господство снова и снова. Боль в животе стала невыносимой, и Амина боялась, что ребёнок не выдержит, но орка это не заботило.

– Ты никогда не уйдешь, – шептал он ей в ухо, сжимая её запястья так, что кости трещали. – Ты сгниешь здесь, рожая мне воинов. Ты — моя земля. Ты — мой трофей.

Когда он наконец отвалился от неё и захрапел, Амина лежала в луже собственной крови и слёз. Она чувствовала, как внутри шевелится дитя. Оно было сильным. Оно было таким же живучим, как его отец.

Она ненавидела Горвака. Она ненавидела Эрика за то, что он пришёл и дал ей ложную надежду. Она ненавидела себя за то, что всё ещё дышит.

Амина посмотрела на спящего орка. На его шее висел амулет из зубов убитых врагов. В её голове созрел план, чёрный и холодный, как горное озеро. Она не могла сбежать. Она не могла победить его в честном бою. Но она могла ждать.

Она будет кормить его, она будет рожать ему сыновей, она будет его покорной рабыней. Она дождётся момента, когда старость окончательно подточит его силы, когда его рука дрогнет, сжимая кубок с кислым вином. И тогда она перережет ему горло тем самым ножом, которым разделывает его добычу.

А пока она просто закрыла глаза, слушая, как в тишине гор волки воют над телом последнего человека, который знал её имя.