Орки

Запах гари въелся в кожу Амины так глубоко, что даже спустя два года ей казалось, будто её волосы всё ещё пахнут жжёной соломой и запекшейся кровью. Тот день, когда небо над её деревней почернело от дыма, разделил её жизнь на «до» и «вечность». В «до» были тёплые руки матери и запах свежего хлеба. В «вечности» остался только хриплый рокот Горвака и бесконечный, выматывающий страх.

Амина сидела на расстеленной шкуре зубра, прислонившись спиной к грубому колесу кибитки. Живот, уже заметно округлившийся, неприятно тянул книзу. Внутри снова шевелилась новая жизнь — непрошеная, тяжёлая, зародившаяся в боли и покорности. У её ног копошился маленький Грог. Полукровка. В его чертах лица угадывалась человеческая мягкость Амины, но выступающая челюсть, сероватый оттенок кожи и массивные надбровные дуги кричали о его отце.

Мальчик пытался грызть засохшую кость, рыча себе под нос. В полтора года он уже был сильнее любого человеческого ребёнка трёх лет. Амина смотрела на него и не чувствовала того тепла, о котором пели колыбельные в её деревне. Она чувствовала лишь глухую, ноющую тоску и инстинктивное желание защитить то, что вышло из её чрева, смешанное с тихой ненавистью к его происхождению.

Тяжёлые шаги заставили землю вздрогнуть. Грог тут же бросил кость и выпрямился, замирая. Он уже знал: когда возвращается вожак, нужно молчать.

Горвак возник из сумерек, словно скала, сорвавшаяся с горного хребта. Огромный, покрытый шрамами, как корой старого дуба, он нёс на плече тушу убитого оленя. Его лицо, обезображенное старым шрамом, пересекающим левый глаз, не выражало ничего, кроме суровой сосредоточенности. Он был стар по меркам орков — седина вплеталась в его жёсткую косу, — но в его жилах всё ещё текла мощь, способная ломать хребты.

Он бросил тушу у костра, подняв облако пыли.

– Разделывай, – пробасил он. Его голос звучал как скрежет камней.

Амина тяжело поднялась, опираясь на колесо. Спина отозвалась резкой болью.

– Я... Горвак, я плохо себя чувствую сегодня. Живот болит, – тихо произнесла она, не поднимая глаз.

Орк медленно повернул голову. Его единственный здоровый глаз, жёлтый и холодный, как у волка, впился в неё. Он подошёл вплотную, обдав её запахом пота, сырого мяса и старой стали. Его огромная пятерня, мозолистая и грубая, легла ей на лицо, почти полностью закрывая его. Он не ласкал её — он просто зафиксировал её голову, заставляя смотреть на него.

– Ты жива, потому что ты полезна, – прорычал он, и его дыхание опалило её кожу. – Если ты не можешь работать, ты балласт. А балласт я бросаю волкам. Режь мясо.

Он толкнул её в сторону туши. Амина едва удержалась на ногах. Она знала, что он не шутит. Горвак был одиночкой не потому, что его изгнали за слабость, а потому, что его жестокость не знала границ даже для его собственного клана. Он ушёл, оставив за собой гору трупов соплеменников, и теперь кочевал по окраинам мира, забирая то, что хотел.

Дрожащими руками Амина взяла тяжёлый костяной нож. Кровь оленя была ещё тёплой. Она начала вскрывать шкуру, стараясь не обращать внимания на тошноту, подступавшую к горлу. Грог подошёл ближе, жадно глядя на парное мясо.

– Отойди, – прошептала она сыну.

Мальчик оскалился, обнажая маленькие острые зубы, и толкнул её в бедро.

– Мясо! – выкрикнул он.

Горвак, сидевший неподалёку и точивший свой огромный топор, коротко хохотнул.

– Хороший щенок. Знает, чего хочет.

Амина продолжала работать, пока пальцы не онемели от холода и жира. Когда с разделкой было покончено и куски мяса отправились над огонь, Горвак подозвал её жестом.

– Иди сюда.

Этот тон она знала слишком хорошо. Внутри всё сжалось. Она подошла к нему, покорно опустив голову. Горвак схватил её за локоть и потянул на себя, усаживая на свои мощные колени. Его руки, испачканные в крови оленя, бесцеремонно легли на её округлившийся живот.

– Растёт быстро, – констатировал он. – Будет воин. Если не сдохнет в твоём слабом чреве.

– Ему нужно больше еды, – осмелилась сказать она, надеясь на каплю милосердия ради будущего ребёнка. – И мне нужно тепло. Ночи становятся холодными.

Горвак грубо схватил её за подбородок, заставляя смотреть в глаза.

– Ты получишь то, что я дам. Не больше. Ты — трофей, Амина. Забыла?

Он рывком развернул её спиной к себе и повалил на шкуры. Амина зажмурилась, вцепившись пальцами в мех. Она чувствовала, как он срывает с неё остатки грубой одежды. В этом мире не было места прелюдиям или нежности. Была только грубая сила и необходимость продолжать род.

– Горвак, пожалуйста... живот... – выдохнула она, когда его тяжёлое тело навалилось сверху, выбивая воздух из лёгких.

– Молчи, – оборвал он, впиваясь зубами в её плечо.

Боль была острой, привычной. Он брал её так же, как брал всё в этой жизни — силой, не спрашивая дозволения, утверждая своё право владения. Его движения были резкими, лишёнными всякого ритма, кроме ритма дикой страсти хищника. Амина уткнулась лицом в шкуры, глотая слёзы. Она научилась не кричать. Крики только раззадоривали его, напоминая о том дне в деревне, когда он нашёл её в луже собственной крови среди обломков её дома. Тогда он спас её от смерти, но подарил ли он ей жизнь?

Когда всё закончилось, Горвак тяжело поднялся, даже не взглянув на неё. Он подошёл к костру, сорвал полусырой кусок мяса и начал жадно есть, игнорируя Грога, который крутился рядом, пытаясь урвать кусок.

Амина лежала неподвижно, чувствуя, как холодный ночной воздух обжигает её обнажённую кожу. Ребёнок внутри толкнулся — резко, требовательно. Словно уже тогда заявлял свои права на её измученное тело.

Через некоторое время она поднялась и начала одеваться. Горвак швырнул ей обглоданную кость с остатками мяса.

– Ешь. Мне не нужна дохлая самка.

Она подняла кость. Унижение было её ежедневным хлебом, но голод был сильнее гордости. Она вгрызлась в волокнистое мясо, чувствуя вкус соли и гари.

– Почему ты не убил меня тогда? – вдруг спросила она, сама удивляясь своей смелости. Это был вопрос, который она задавала себе каждую ночь в течение двух лет.

Горвак перестал жевать. Он посмотрел на неё сквозь пламя костра, и в его единственном глазу на мгновение мелькнуло что-то, чего она не могла понять. Не жалость — орки не знали жалости. Скорее, это было странное, извращённое чувство собственности.

– Клан стал слабым, – медленно произнёс он. – Они убивали ради забавы. Я убиваю, чтобы брать. Ты была самой крепкой из тех, кто остался. Я видел, как ты ползла с распоротым боком, пытаясь дотянуться до ножа. В тебе есть злость, девка. Человеческая, жалкая, но злость. Мне нужны сыновья с такой волей.

– Ты разрушил мой мир, – прошептала она, сжимая кость так, что побелели костяшки. – Я ненавижу тебя каждым вздохом.

Горвак оскалился в подобии улыбки, обнажая жёлтые клыки.

– Ненависть — хорошее чувство. Оно помогает выжить, когда любовь убивает. Спи. Завтра мы уходим к предгорьям. Там будет снег.

Он завалился на шкуры, мгновенно погружаясь в чуткий сон воина. Грог пристроился у его бока, ища тепла.

Амина осталась сидеть у затухающего костра. Она смотрела на звёзды, которые светили так же ярко, как и над её деревней два года назад. Мир не изменился. Изменилась только она. Теперь она была частью этой дикой, кровавой степи. Она была сосудом для его семени, кухаркой для его стола и тенью его воли.

Она положила руку на живот. Там, под слоем кожи и мышц, рос новый маленький монстр. Или, возможно, её единственный шанс на то, что когда-нибудь, когда Горвак станет совсем старым и немощным, у неё будет кто-то, кто сможет перерезать ему горло.

Эта мысль принесла ей странное, горькое утешение. Она легла на край шкуры, стараясь не касаться спины орка, и закрыла глаза. Впереди была долгая дорога, и холодная зима уже дышала в спину.

---

Утро началось до рассвета. Горвак не любил долгих сборов. Он просто пинком поднял Амину, заставляя её собирать нехитрый скарб. Грог капризничал, но один тяжёлый взгляд отца заставил его замолчать и полезть в кибитку.

– Поторопись, – бросил Горвак, запрягая в повозку двух массивных лохматых быков. – Ветер сменился. Пахнет чужаками.

– Кто это может быть? – спросила Амина, накидывая на плечи тяжёлый плащ из волчьих шкур.

– Налётчики. Или разведчики эльфов. Мне плевать. Я не хочу тратить время на драку, если в ней нет наживы.

Они двинулись в путь, когда первые лучи солнца едва коснулись горизонта, окрашивая степь в цвет запекшейся крови. Амина шла рядом с кибиткой, придерживая живот. Каждый шаг отдавался тупой болью, но она не жаловалась. Она знала: любая слабость здесь карается смертью.

К полудню жара стала невыносимой, несмотря на осень. Горвак остановил караван у пересохшего ручья.

– Воды почти нет, – сказала Амина, заглядывая в пустую флягу.

– Копай, – коротко бросил орк, указывая на илистое дно. – Там, где растут эти кусты, всегда есть влага.

Амина опустилась на колени и начала разгребать сухую землю руками. Ногти ломались, кожа на пальцах трескалась, но она продолжала копать. Грог сидел рядом и бросал в неё камешки, подражая грубости отца.

– Перестань, Грог, – устало проговорила она.

Мальчик лишь громче рассмеялся и бросил камень побольше, попав ей в плечо. Амина зашипела от боли. В этот момент огромная тень накрыла их обоих. Горвак стоял над ними, сложив руки на груди.

– Он играет, – сказала Амина, боясь, что орк накажет ребёнка.

Но Горвак неожиданно схватил Грога за шкирку и поднял в воздух. Мальчик задрыгал ногами, испуганно глядя на отца.

– Если хочешь ударить, бей так, чтобы враг не поднялся, – прорычал Горвак. – Кидаться камнями — дело трусов. Хочешь крови? Возьми нож.

Он вытащил из-за пояса небольшой костяной кинжал и протянул его сыну. Грог схватил оружие, его глаза загорелись диким восторгом.

– Нет! – вскрикнула Амина. – Он ещё слишком мал!

Горвак посмотрел на неё с презрением.

– В его возрасте я уже убил свою первую горную крысу. Он должен привыкать к весу стали.

Он поставил мальчика на землю и подтолкнул его к Амине.

– Покажи матери, чему ты научился.

Грог сделал шаг к ней, сжимая нож в маленьком кулаке. В его глазах не было понимания родства, только первобытный инстинкт подражания силе. Амина отпрянула, чувствуя, как внутри всё леденеет. Её собственный сын смотрел на неё как на добычу.

– Горвак, останови это... – её голос дрожал.

Орк наблюдал за сценой с холодным любопытством. Но в последний момент, когда Грог уже замахнулся, Горвак перехватил его руку.

– Не сейчас. Она ещё должна родить мне второго. Иди к быкам, проверь упряжь.

Грог, разочарованно рыкнув, убежал. Амина осталась сидеть в яме, чувствуя, как слёзы жгут глаза.

– Ты превращаешь его в чудовище, – прошептала она.

Горвак наклонился к ней, его лицо оказалось в дюйме от её лица.

– Я превращаю его в того, кто выживет в этом мире. Если ты хочешь, чтобы он был похож на твоих сородичей — тех, кто молил о пощаде, пока их резали, как свиней, — то ты плохая мать.

Он выпрямился и пошёл к кибитке, оставив её одну в пыли. Амина смотрела на свои испачканные в земле руки. Она поняла, что Горвак прав в одном: в этом мире не было места для Амины из деревни. Та девушка погибла под обломками дома. А та, что осталась... она должна была стать чем-то другим.

Она закончила копать, пока не показалась мутная, пахнущая гнилью вода. Она наполнила фляги, вытерла лицо краем плаща и поднялась.

Вечером, когда они остановились на ночлег в тени скал, Горвак снова был мрачен. Он долго смотрел на горизонт, принюхиваясь к ветру.

– Завтра мы дойдём до перевала, – сказал он, не оборачиваясь. – Там есть пещера. Переждём зиму там.

Амина кивнула. Зима в горах была суровой, но пещера означала стены и защиту от ветра.

Ночью, когда Горвак уснул, Амина долго лежала, глядя на тлеющие угли. Грог спал, прижавшись к её боку, его маленькое дыхание было тяжёлым и шумным. Она осторожно коснулась его головы, поглаживая жёсткие волосы. Несмотря на всё, он был её сыном. Частью её плоти, захваченной и переплавленной в горниле войны.

Она знала, что никогда не полюбит Горвака. Она знала, что её жизнь — это череда боли и унижения. Но глядя на спящего орка, на этого великого воина, который бросил всё ради своего одиночества, она поняла одну вещь. Он тоже был пленником. Пленником своей природы, своей жестокости и своего кодекса.

Они были двумя обломками разрушенного мира, сцепленными вместе волей случая и насилием. И пока в её животе билось новое сердце, она будет идти за ним. Не из любви, не из преданности, а из той самой ненависти, которая, как сказал Горвак, помогала выжить.

Она закрыла глаза, и ей приснился запах свежего хлеба. Но во сне он быстро сменился запахом крови и мокрой шерсти. И во сне она уже не плакала. Она просто крепче сжимала рукоять воображаемого ножа.