Герои Энвелла

Август в Санкт-Петербурге умирал медленно, оставляя на верхушках вязов и старых кленов рыжеватую, будто выгоревшую на солнце охру. Воздух становился прозрачнее, утрачивая тяжелую духоту середины лета, но вечера все еще оставались теплыми, сухими и манящими. Это было то самое обманчивое, бесконечно ценное межсезонье, когда приближение первого сентября висело над душой дамокловым мечом, а потому хотелось впиться в последние свободные дни зубами, выжать из них каждую каплю адреналина.

Кира Сменкина не умела сидеть на месте. Мысль о том, чтобы провести еще один вечер дома за просмотром сериалов или ленивым пролистыванием ленты, вызывала у нее физическое раздражение. Брата дома не было — Вик ушел то ли к Валу, то ли возился с очередной технической платой, а телефон на столе коротко вибрировал от сообщений в общем чате. Арт писал что-то о планах на выходные, спрашивал, не хочет ли она встретиться ближе к закату.

Кира улыбнулась экрану, но отвечать сразу не стала. Ей хотелось побыть одной. Просто один час наедине с собой, городом и ветром. Без спасения мира, без чудовищ, без цифровых интерфейсов и даже без пристального, заботливого взгляда Мещерякова, который иногда слишком уж явно читал в ее карих глазах любую тревогу.

Она подхватила свой верный трюковой самокат — черный, с потертыми неоново-зелеными грипсами и исцарапанной декой, пережившей не один десяток жестких приземлений.

Наскоро завязав шнурки на кедах, Кира бросила мимолетный взгляд в зеркало в прихожей. Бледная кожа, почти прозрачная в косых лучах заходящего солнца, резкие черты лица и густая темная челка, среди которой дерзко вспыхивали фиолетовые пряди. В шестнадцать лет она выглядела повзрослевшей, но в глазах по-прежнему горел тот самый упрямый, немного дикий огонек, который когда-то так зацепил Арта.

Дверь хлопнула, и через минуту Кира уже летела по гладкому тротуару.

Колеса мягко шуршали по асфальту. Ветер трепал волосы, срывал пряди назад, открывая шею, и холодил виски. Кира отталкивалась мощно, упруго, наслаждаясь ритмом собственного тела. Самокат был послушным, послушнее любого оружия. На нем не нужно было целиться или активировать навыки — только равновесие, скорость и чувство пространства.

Она свернула в сторону старого парка, переходящего в новую набережную зону, где рельеф резко менялся. Здесь город шел уступами: сверху открывался великолепный вид на залив, а вниз вели крутые заасфальтированные дорожки, проложенные между высокими террасами и бетонными подпорными стенками. Людей в этот вечер здесь было на удивление мало. Пара собачников в отдалении да редкие прохожие у воды.

«Идеально», — подумала Кира.

Она затормозила на самом краю высокого холма, глядя на то, как солнце плавит горизонт, окрашивая воду в багрово-золотой цвет. В кармане снова зажужжал телефон. Кира нащупала его пальцами, но доставать не стала.

– Еще один спуск, – прошептала она сама себе, и губы тронула самоуверенная усмешка. – Всего один.

Дорожка впереди уходила вниз под довольно агрессивным углом, петляя между молодыми посадками и массивным каменным поребриком, отделявшим пешеходную зону от крутого гравийного склона. В самом низу спуск резко закруглялся вправо, огибая ряд фонарных столбов, и выходил на широкую набережную.

Кира поставила ногу на деку, сильнее сжала резиновые грипсы и оттолкнулась.

Первые секунды были чистым восторгом. Гравитация подхватила ее, как невидимая волна. Скорость росла стремительно, в ушах запел, а затем и взревел ветер. Мелкие трещины на асфальте отзывались дрожью в ладонях и коленях. Мир вокруг смазался в пеструю полосу из зелени, заката и серого бетона. Кира слегка присела, смещая центр тяжести, уверенная, что полностью контролирует снаряд. Она проходила и не такие спуски. Она прыгала с крыш в виртуальном мире, где падение означало мгновенную смерть, — чего ей бояться обычного паркового склона?

Но реальность не подчинялась игровым алгоритмам.

Резкий поворот приблизился быстрее, чем она рассчитала.

Кира перенесла вес тела, собираясь заложить глубокий вираж, но прямо на траектории переднего колеса оказался тонкий слой мелкого гравия, смытого недавним дождем с газона.

Времени на реакцию не было.

Колесо потеряло сцепление с поверхностью, резко вильнуло вбок. Руль вырвало из пальцев с такой силой, что обожгло запястья. Самокат закрутило, Кира попыталась выровняться, выставить ногу, спружинить — но скорость была слишком велика.

Ее подбросило.

На долю секунды наступила жуткая, неестественная невесомость, в которой Кира успела увидеть, как ее самокат кувыркается в воздухе и с оглушительным скрежетом врезается в массивный чугунный столб фонаря, буквально раскалываясь пополам — вилка выгнулась под неестественным углом, руль смяло, словно жестяную банку.

А затем пришла земля.

Удар был страшным, сокрушительным. Киру со всего маха швырнуло о гранитный поребрик. Острый каменный угол встретил висок и лоб со звуком, похожим на хруст сухого дерева. Тело по инерции протащило по асфальту, сдирая одежду и кожу, ломая ребра о жесткий бордюр, пока она наконец не замерла в неестественной позе у подножия откоса.

Тишина обрушилась мгновенно.

Не было ни крика, ни вскрика. Только хриплый, прерванный выдох.

Боль не успела даже толком оформиться — шок заблокировал нервные окончания, превратив тело в онемевший монолит. Кира попыталась моргнуть, но правый глаз залило чем-то густым, липким и обжигающе-горячим. Запах железа ударил в ноздри, заполняя все сознание. Под ее головой стремительно, толчками расплывалось темное, почти черное в сгущающихся сумерках пятно крови.

Она видела перед собой только серую кромку камня, раздавленные травинки и треснувшую неоновую рукоятку руля, лежавшую в метре от нее.

«Надо... встать», — вяло, словно сквозь вату, промелькнула мысль. Но руки не слушались. Пальцы лишь слабо скребнули по пыльной брусчатке. Мир закружился в темную, удушливую воронку, звуки внешнего мира погасли, уступая место монотонному гулу в черепной коробке, и Кира провалилась в холодную, бесконечную черноту.

---

Она не слышала, как завывала сирена. Не чувствовала, как сильные, отчаянно дрожащие руки прижимали к ее разбитой голове чью-то куртку, пытаясь остановить этот кошмарный алый поток.

Арт шел навстречу. Он не дождался ответа на сообщения и, зная любимые маршруты Киры, просто пошел к набережной, надеясь перехватить ее на обратном пути. Он опоздал всего на три минуты.

Эти три минуты будут сниться ему в самых жутких кошмарах до конца жизни.

Когда он выбежал к повороту и увидел изуродованный, впечатанный в столб самокат, сердце пропустило удар. А секундой позже он разглядел на земле неподвижное, тонкое тело в луже крови, растекающейся по серому граниту.

Его крик спугнул птиц с окрестных деревьев.

Арт бросился к ней на колени, не заботясь о том, что джинсы моментально промокли от крови. Его трясло так, что пальцы едва попадали по экрану телефона, когда он набирал номер экстренных служб. Голос ломался, переходя в хрип, когда он орал диспетчеру адрес, захлебываясь паникой, а свободной рукой стаскивал ветровку, прижимая ткань к ее виску.

– Кира... Кира, пожалуйста, не смей, слышишь меня?! Дыши! Скорая уже едет, Кира!

Ее бледное лицо казалось гипсовой маской, залитой кровью, пульс под пальцами на шее был пугающе нитевидным, а дыхание — прерывистым, булькающим. Если бы он не оказался рядом, если бы бригада не приехала через рекордные семь минут — спасать было бы уже некого.

---

Возвращение было мучительным.

Сначала появился запах. Специфический, резкий, стерильный дух хлора, спирта и каких-то горьких лекарств. Он вытеснил металлическую вонь крови, но легче от этого не стало.

Затем вернулся слух. Где-то рядом ритмично, раздражающе пищал медицинский монитор: пик... пик... пик... Звук отдавался внутри черепа чудовищным эхом, будто кто-то методично бил тяжелым молотом по натянутой струне.

Кира попыталась пошевелиться, но все тело отозвалось тупой, разрывающей болью. Шею сковывал жесткий воротник, голову стягивала давящая повязка, а грудную клетку при каждом вдохе пронзало сотнями раскаленных игл. Она слабо застонала — горло саднило, во рту пересохло так, будто она наглоталась песка.

– Кира?

Шепот раздался совсем рядом. Хриплый, сорванный, полный такого запредельного напряжения, что Кира с трудом заставила себя приоткрыть глаза.

Белый потолок. Лампы дневного света, приглушенные до минимума. Трубки капельницы, змеящиеся к ее руке, намертво зафиксированной бинтами.

И лицо.

Арт сидел на жестком пластиковом стуле у самой кровати, согнувшись, вцепившись пальцами в край простыни. Он выглядел ужасно. Осунувшееся, серое лицо, темные круги под воспаленными, покрасневшими глазами, взъерошенные волосы. На его худи виднелись несмытые бурые пятна — пятна ее крови.

– Арт... – попыталась сказать она, но получилось лишь невнятное шипение.

Он тут же подорвался со стула, но замер, словно боясь прикоснуться к ней и сделать еще больнее. Его рука зависла над ее плечом, пальцы мелко подрагивали.

– Тихо, тихо, не говори, – забормотал он быстро, сглатывая ком в горле. – Ничего не говори. Я сейчас врача позову... Подожди секунду.

– Стой... – Кира с огромным усилием сжала пальцы, касаясь тыльной стороны его ладони. Ее кожа казалась мертвенно-белой на фоне его загорелых пальцев. – Не уходи.

Арт замер. На его лице отразилась такая смесь облегчения, боли и сдерживаемых слез, что у Киры что-то болезненно сжалось в груди сильнее сломанных ребер. Он медленно опустился обратно на стул и осторожно, бережно, словно она была сделана из тончайшего хрусталя, накрыл ее ладонь своими руками.

– Я здесь. Я никуда не уйду, – глухо произнес он.

– Где... я?

– В больнице. В нейрохирургии, – ответил Арт, и голос его снова дрогнул. – Тебя прооперировали. Зашивали голову. У тебя... тяжелое сотрясение, трещина в черепе, ушиб мозга, перелом трех ребер и левого плеча. Кира, ты... ты чуть не...

Он не смог договорить. Перевел дыхание, сжал зубы так, что на скулах заходили желваки, и опустил голову, уткнувшись лбом в край матраса. Его плечи мелко затряслись.

Кира растерянно смотрела на макушку парня. Она редко видела Арта таким — сломленным, испуганным до полусмерти. Обычно он был лидером, несгибаемым рыцарем, который бросался на любую опасность с мечом наперевес, готовый прикрыть собой каждого из них. А сейчас он сидел здесь, держал ее за руку и беззвучно плакал, потому что опасность пришла не из игры, и меч здесь был бессилен.

– Самокат... – тихо, вспоминая последние секунды перед ударом, пробормотала она.

Арт поднял голову. В его глазах мелькнула тень той прежней злости, которая рождается только из безграничного страха за любимого человека.

– В щепки, Кира. Он влетел в столб и разлетелся на куски. Как и твоя голова, если бы... Черт, Кира, зачем?! – Он повысил голос, но тут же испуганно осекся, бросив взгляд на мониторы. – Зачем ты одна полезла на этот гребаный спуск? Почему не подождала меня? Почему не надела шлем, черт тебя дери?!

– Я... просто хотела покататься, – слабо выдохнула она. Каждое слово давалось с трудом, во рту стоял металлический привкус. – Думала, справлюсь.

– Справишься?! – Арт зажмурился, и по его щеке скатилась слеза, которую он яростно стер рукавом. – Ты лежала там... в луже крови. Я когда подбежал, я подумал... я подумал, что ты уже всё. Ты не дышала почти. Пульса не было. Я твою рану своей курткой зажимал, а кровь всё текла и текла, сквозь пальцы, Кира! Скорая сказала... врач сказал, если бы я не оказался там в ту же минуту, если бы бригада опоздала еще немного — ты бы просто истекла кровью прямо на этом чертовом асфальте.

Он замолчал, шумно втягивая воздух носом. В палате повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь мерным писком приборов.

Кира смотрела на него, и до нее только сейчас начала доходить вся чудовищность произошедшего. Не было полоски здоровья над головой. Не было зелий исцеления. Не было кнопки перезагрузки. Она разогналась на куске металла с полиуретановыми колесами и встретилась с законами физики реального мира. И эта встреча едва не стоила ей жизни.

– Арт... – позвала она тихо.

– Что? – отозвался он, не поднимая глаз.

– Прости.

Он медленно выдохнул, поднял на нее взгляд — измученный, полный бесконечной любви и непроходящей боли — и осторожно переплел свои пальцы с ее холодными пальцами.

– Дура ты, Сменкина, – беззлобно, почти шепотом сказал он. – Невероятная, упрямая дура. Больше никакого самоката. Никаких опасных горок. Пока я жив — ты даже через дорогу будешь за руку со мной переходить.

– Эй... я не инвалид, – попыталась огрызнуться Кира с привычной дерзостью, но тут же поморщилась от вспышки боли в виске.

– Сейчас — почти инвалид, – отрезал Арт, но тут же его тон смягчился. Он наклонился ближе, бережно коснулся губами ее пальцев, не задетых ссадинами. – Главное, что живая. Господи, Кира... главное, что ты дышишь.

– Ты... спас меня? – спросила она, разглядывая засохшие капли крови на его рукавах.

– Просто оказался рядом, – качнул он головой. – Случайно. Хотя нет... не случайно. Я просто почувствовал, что должен пойти туда.

– Спасибо, – Кира едва заметно сжала его ладонь в ответ. Ее веки снова начали тяжелеть, обезболивающее в капельнице мягко туманило сознание, утягивая обратно в сон, но на этот раз — спокойный, без черноты и бездны. – Не уходи, ладно?

– Я никуда не уйду, – пообещал Арт, устраиваясь удобнее на неудобном стуле и не выпуская ее руки. – Спи. Я буду здесь, когда ты проснешься.

Кира закрыла глаза. Боль отступала, растворяясь в мерном писке монитора и ощущении надежного, живого тепла его ладони. За окном палаты окончательно догорал последний вечер августа, уступая место холодной осени, но здесь, в полумраке больничной тишины, они оба знали: самое страшное осталось позади, разбившись вместе с металлом о чугунный столб.