боевая

Коридоры нашего колледжа всегда воняли одинаково: смесь дешевого яблочного вейпа, хлорки, которой технички размазывали грязь по старому линолеуму, и пыли от сотен истоптанных кроссовок. Третья пара тянулась как резина, но настоящая жизнь здесь начиналась на переменах. Жизнь бессмысленная, шумная и, как мне тогда казалось, абсолютно безопасная.

Мы с Валей стояли у широкого подоконника на третьем этаже. Валя — крошечная, едва достающая мне до плеча, со своими светлыми, коротко остриженными волосами и вечно распахнутыми глазами — снова включила свой коронный режим «роковой соблазнительницы».

– Буджуров! – протянула она нараспев, заметив высокую, нескладную фигуру с шапкой темных кудрей. – А ты сегодня особенно угрюмый. Неужели всю ночь обо мне думал и не выспался?

Тимур Буджуров дернул плечом, поправляя лямку рюкзака. Он был высоким, даже чуть выше меня, но вечно сутулился, пытаясь казаться незаметным, хотя на деле из него так и перло желание выглядеть крутым и циничным. Его кудряшки забавно подпрыгивали, когда он раздраженно мотал головой. Он вечно строил из себя грубого похуиста, но стоило Вале подойти ближе, как его уши предательски розовели.

– Зайка, отвали, а? – буркнул Тимур, пряча руки в карманы оверсайз-худи. – У меня от твоего голоса уже голова раскалывается. Иди к парам готовься.

– Ой-ой-ой, какие мы колючие! – захихикала Валя, придвигаясь еще на полшага. Она обожала его доставать. Это была наша игра, наш способ убить скуку.

Ни Тимур, ни его вечный спутник Митя Ипчиди нам на самом деле нахрен не сдались. Мы просто угорали. Валя строила глазки кудрявому Буджурову, наблюдая, как тот неуклюже пытается отбиваться, а меня упорно «сватала» за Митю. Митя учился с нами в одной группе — темный, с цепким взглядом, смуглый парень с резкими чертами лица. Он был грубоватым, любил неуместно и громко пошутить, но в компании всегда держался весельчаком.

– Черчиева, уйми свою мелкую, – ухмыльнулся подошедший Митя, толкнув Тимура локтем в бок. – А то Тимурчик сейчас расплачется и маме побежит звонить. Или тебе, Хадижа, самой внимания не хватает? Смотри, я сегодня щедрый, могу даже рядом постоять, разрешаю полюбоваться.

Я смерила Митю ленивым, тяжелым взглядом из-под густых ресниц. Мне часто говорили, что я красивая: метр семьдесят пять роста, длинные густые каштановые волосы, падающие почти до поясницы, правильные черты лица и большие карие глаза. В колледже я была душой любой тусовки — громкой, смешливой, готовой вписаться в любой движ. Но все, кто знал меня дольше недели, прекрасно помнили: Черчиеву лучше не злить. Если во мне срывало предохранитель, наружу вырывалось нечто первобытное, бешеное и сметающее все на своем пути.

– Ипчиди, закатай губу обратно, – холодно бросила я, оперевшись бедром о батарею. – Любоваться на твою помятую рожу — сомнительное удовольствие. Ты зубы-то с утра почистить не забыл, мачо недоделанный?

Митя осклабился, собираясь что-то ответить, но прозвенел звонок на лекцию, и парни, переглянувшись, поспешили в аудиторию. Валя весело хихикнула, схватив меня под руку.

– Видела, видела, как Тимур на меня посмотрел? – защебетала она, когда мы пошли следом. – Он же прямо не знает, куда деться! Я его доконаю до конца семестра, точно тебе говорю!

– Валь, ты играешь с огнем, – усмехнулась я, легонько пихнув ее плечом. – Они же оба твердолобые, как бараны. Чувства юмора ноль, только понты корявые.

– Да ладно тебе, Хадиж! Зато не скучно.

Если бы я только знала, чем закончится эта «веселая скука».

---

На большой перемене Валя отлучилась в туалет поправить помаду, а я пошла за кофе к автомату в дальнем конце коридора, у пожарной лестницы. Там обычно никого не было, кроме прогульщиков и местных курильщиков, прячущихся от завуча.

Автомат натужно гудел, наливая в картонный стаканчик мутную жижу, когда из-за полуоткрытой тяжелой двери на лестничный пролет донеслись голоса. Знакомые голоса.

– Да я тебе отвечаю, они конченые, – раздался глуховатый бас Тимура. Он явно сплюнул на бетонные ступени. – Эта мелкая Зайка вообще берегов не видит. Липнет как банный лист, строит из себя недотрогу с надутыми губами. Сука, знала бы она, как убого выглядит со стороны. Карлица ненакрашенная, а гонора, будто королева красоты. Меня уже блевать тянет, когда она рот открывает.

Внутри меня что-то неприятно кольнуло. Я замерла со стаканчиком в руке, не делая ни шага.

– А Черчиева эта? – поддакнул Митя, и в его голосе сквозило такое омерзительное, липкое пренебрежение, от которого к горлу подкатила тошнота. – Кобыла здоровая. Ходит, жопой крутит перед всеми, строит из себя недосягаемую. Да кому она нахуй нужна со своим характером ебанутым? Чисто показушница. Вечно лезет везде, голос свой прокуренный подает. Я с ней в группе сидеть уже задолбался. Мы с пацанами вчера угарали: если б она мне даже сама на шею прыгнула — я б ее нахуй послал, чисто брезгую. Две тупые шалавки внимания ищут, заебали уже весь колледж своими подкатами дебильными. Думают, мы не понимаем, что они просто набиваются.

– Да по факту, – заржал еще кто-то третий из пацанов с параллели. – Вы б их на место поставили уже жестко, чтоб не отсвечивали.

– Да я в следующий раз этой мелкой прямо в лицо скажу, чтоб захлопнулась и не позорилась, плакса ебаная, – лениво протянул Буджуров. – А Черчиевой давно пора корону лопатой поправить, овца дикая.

Я стояла неподвижно. Мир вокруг словно потерял звуки. Пропал гул автомата, стих шум перемены на этаже. Остался только гулкий, оглушающий стук крови в моих висках.

В этот момент из-за угла мягкими шагами вышла Валя. Она шла ко мне с улыбкой, сжимая в руках тюбик блеска для губ. Она услышала последнюю фразу Буджурова. И предыдущую — тоже.

Я увидела, как ее круглое, светлое личико мгновенно побелело. Глаза распахнулись шире, нижняя губа мелко-мелко задрожала, и в следующую секунду по щекам покатились огромные, тяжелые слезы. Валя была ранимой до ужаса, принимала каждое злое слово прямо в сердце, а тут… те, над кем она просто безобидно шутила, смешали ее с дерьмом перед всей толпой. Она зажала рот ладонью, всхлипнула и замерла, готовая провалиться сквозь землю от унижения.

И в этот миг во мне что-то оглушительно, с металлическим скрежетом лопнуло.

Красная пелена накрыла глаза мгновенно. Кипящая ярость, древняя, темная и неуправляемая, сорвала все тормоза. В голове не осталось ни одной связной мысли — только дикий, звериный импульс: уничтожить. Разорвать. Стереть в порошок.

Я швырнула горячий стаканчик с кофе прямо в стену. Пластик хрустнул, коричневая жижа брызнула во все стороны.

Ногой с чудовищной силой я распахнула тяжелую противопожарную дверь. Она с грохотом ударилась об стену, выбив кусок штукатурки.

На лестничной площадке стояли четверо. Тимур с зажатой в зубах сигаретой, Митя, опирающийся на перила, и двое парней из автомеханической группы. От неожиданности они все вздрогнули и повернули головы.

Тимур опустил сигарету и скривил губы в насмешливой полуулыбке, еще не понимая, что происходит:

– О, Черчиева. Ты чё двери выносишь, дикар…

Он не успел договорить. Ни единого слова больше.

Я сократила расстояние между нами в один хищный, длинный шаг. Мой кулак — тяжелый, сжатый так, что побелели костяшки — со свистом врезался ему прямо в переносицу. Раздался мерзкий, сухой хруст ломающегося хряща.

Тимур захлебнулся собственным криком, его голова мотнулась назад, ударившись о бетонную стену. Сигарета вылетела из пальцев. Брызнула алая, густая кровь, заливая его светлое худи. Но я не дала ему даже сообразить, что произошло. Вцепившись мертвой хваткой длинных ногтей в ворот его толстовки, я рванула его на себя и со всей дури впечатала коленом в живот.

Буджуров согнулся пополам, издав сиплый, хрипящий звук, хватая ртом воздух.

– Хадижа, стой! Ты ебанулась?! – заорал Митя, отскакивая назад. Его смуглое лицо стало серым от ужаса.

Я не слышала его. Перед глазами стояло только заплаканное лицо Вали и мерзкий, самодовольный оскал Буджурова секунду назад.

– Овца?! – прорычала я, и мой собственный голос показался мне чужим, хриплым, сорванным до хрипоты. – Плакса ебаная?! Корону мне поправить, тварь?!

Я схватила Тимура за кудрявые волосы, запрокинула его голову и с размаху ударила его лицом о железные перила лестницы. Звон металла смешался с истошным воплем. Тимур рухнул на колени, пытаясь закрыть голову руками, из его носа и разбитых в кашу губ хлестала кровь, капая на серые ступени. Он был выше меня, он был парнем, но сейчас в нем не осталось ничего, кроме животного ужаса. Он даже не пытался драться в ответ — он просто съежился, превратившись в жалкий скулящий комок.

– Хадижа, сука, перестань, ты убьешь его! – визжал Митя, но сам жался к стене, не смея сделать ни шага в мою сторону.

Он боялся меня. Он смотрел на меня так, будто перед ним стоял не человек, а сорвавшийся с цепи питбуль, готовый перегрызть глотку любому, кто дернется. Двое других парней просто оцепенели, вжавшись в угол лестничного пролета.

Я пнула Тимура тяжелым ботинком в ребра. Раздался глухой треск. Буджуров завалился на бок, судорожно зажимая бок и захлебываясь кровавой слюной.

– Набивались мы к вам?! – кричала я, методично, страшно, не чувствуя боли в собственных сбитых пальцах, нанося удар за ударом ногами и кулаками. – Да вы под ногами нашими валяться должны, гниды! Кто тебе право дал ее имя своим поганым ртом полоскать?!

Лицо Тимура превратилось в сплошное багровое месиво: заплывший фиолетовый глаз, рассеченная бровь, сломанный, сместившийся вбок нос, из которого пузырилась кровь. Он хрипел, сучил ногами по полу, оставляя грязные полосы.

– Митя… Митя, помоги… – едва слышно простонал Буджуров сквозь кровавую пену.

Митя дернулся вперед, вытянув дрожащие руки:

– Хадижа… пожалуйста… Хадижа, тихо, все, он понял, слышишь?! Тихо!..

Я резко развернулась к нему. Мои каштановые волосы растрепались, дикий взгляд горел нечеловеческой яростью, на щеке алели брызги чужой крови.

– Подойди, – прошипела я, шагнув к Мите. – Шагни сюда, сука. Ты следующий. Я тебе челюсть наизнанку выверну, слышишь меня?!

Митя поднял руки, вжимаясь лопатками в штукатурку так, словно хотел пройти сквозь стену. Он задрожал мелкой дрожью, в его глазах стоял первобытный, плебейский страх. Парень, который пять минут назад строил из себя брутального циника, сейчас выглядел как нашкодивший щенок, готовый описаться от одного моего движения.

– Не надо… Хадижа, не трогай… я ничего не говорил… – залепетал он, заикаясь.

На лестничную площадку уже валила толпа. Дверь распахнулась настежь, послышались вскрики, визги девчонок.

– Господи! Она его убивает!

– Черчиева, отойди от него!

– Держите ее!

Но никто не подходил. Все стояли плотным полукругом на пороге, завороженные и парализованные этим зрелищем. И почти у каждого второго в руках уже блестели черные прямоугольники смартфонов. Камеры жадно ловили каждый кадр: окровавленного, стонущего на полу Буджурова, вжавшегося в угол бледного Митю, капли крови на моих руках и меня — тяжело дышащую, растрепанную, похожую на фурию, с ледяным бешенством в темных глазах.

– Хадижа! – сквозь толпу протиснулась Валя.

Она увидела это месиво, увидела кровь на моих кроссовках и в ужасе закрыла лицо руками, зарыдав в голос. Этот плач — тонкий, беспомощный — наконец пробился сквозь пелену безумия в моей голове.

Я медленно опустила руки. Дыхание со свистом вырывалось из груди. Костяшки на правой руке саднило, они были содраны до мяса и распухли, но боли я все еще не чувствовала. Был только страшный, леденящий холод, начавший медленно расползаться от затылка вниз по позвоночнику.

Тимур на полу слабо застонал и затих, потеряв сознание.

---

Через двадцать минут колледж гудел, как разворошенный улей.

Приехала скорая. Фельдшеры с носилками бегом поднимались на третий этаж, санитары ругались матом, расталкивая зевак. Тимура унесли в бессознательном состоянии; его голова была замотана бинтами, которые мгновенно промокали красным. Перелом носа со смещением, закрытая черепно-мозговая травма, подозрение на трещину в челюсти и сломанные ребра.

В коридоре пахло корвалолом и ментовскими сигаретами.

Я сидела в кабинете директора на жестком стуле. Руки лежали на коленях — опухшие, чужие, перепачканные бурыми пятнами. Напротив меня сидел бледный, трясущийся директор, два сотрудника полиции по делам несовершеннолетних и завуч, которая безостановочно пила воду из пластикового стаканчика.

Дверь распахнулась, и в кабинет втолкнули Митю. Он не смотрел на меня. Вообще. Он смотрел исключительно в пол, комкая край своей кофты.

– Ипчиди, – тяжело произнес капитан полиции, листая протокол. – Ты был свидетелем. Рассказывай. Черчиева напала на Буджурова первой?

Митя сглотнул. Я подняла на него глаза. В моем взгляде не было мольбы, не было страха. Только пустота. Митя мельком мазнул по мне взглядом, вздрогнул и торопливо закивал:

– Да… Она… она просто налетела ни с того ни с сего. Выбила дверь и начала его бить. Тимур даже руки поднять не успел. Она его убить хотела, я клянусь вам! Она неадекватная! Она кричала, что всех нас уроет!

Я даже не шелохнулась. Мне было плевать на его слова. Все это уже не имело значения.

Потому что прямо сейчас, пока я сидела в душном кабинете, мой телефон в кармане вибрировал без остановки. Каждую секунду. Сотни, тысячи уведомлений.

Видео выложили в сеть спустя пять минут после драки.

Сначала в локальный паблик колледжа. Оттуда — в городские новостные каналы Telegram с кричащими заголовками: «Студентка элитного колледжа зверски избила одногруппника до полусмерти», «Кавказская красавица превратила парня в месиво на глазах у толпы», «Шокирующая жестокость: видео не для слабонервных».

Через час ролик перекочевал в миллионные паблики ВКонтакте и тренды ТикТока. Видео сняли с идеального ракурса. На нем было четко видно мое лицо — красивое, искаженное нечеловеческой яростью, методичные, страшные удары, кровь, хлещущая на кафель, и хриплые стоны Тимура. Никакой предыстории. Ни звука о том, что эти ублюдки говорили за закрытыми дверями. Ни слова о заплаканной Вале. Только голая, первобытная, отвратительная жестокость с моим лицом на переднем плане.

В комментариях уже началась травля. Мои страницы во всех соцсетях ломились от тысяч сообщений с пожеланиями сдохнуть, сесть на пожизненное, угрозами расправы от незнакомых людей. Кто-то слил мой адрес и номер телефона.

В коридоре послышался шум. Дверь кабинета снова открылась, и на пороге появилась Валя. Ее трясло так, что она едва держалась на ногах. Лицо распухло от слез, тушь размазалась черными разводами по щекам.

– Хадижа… – прошептала она одними губами, глядя на меня через стол. – Хадижа, прости меня… Это я виновата… Господи, это всё из-за меня…

– Зайка, выйди из кабинета! – рявкнула завуч.

Я посмотрела на свою лучшую подругу. Маленькую, слабую, испуганную девочку, ради которой я только что сломала человеку кости. И ради которой я только что, не задумываясь, сломала собственную жизнь.

– Иди домой, Валь, – тихо сказала я. Голос звучал абсолютно сухо и пусто. – Все нормально.

– Какое нормально?! – взорвался директор, ударив кулаком по столу. – Черчиева, ты понимаешь вообще, что ты натворила?! Это отчисление с волчьим билетом! Это уголовная статья! У парня тяжелые травмы, его родители уже едут в прокуратуру! Нас всех из-за тебя на куски разорвут, министерство на ушах стоит!

Капитан полиции положил передо мной лист бумаги и ручку:

– Пиши объяснительную, Черчиева. Подробно. С самого начала.

Я взяла ручку разбитыми, одеревеневшими пальцами. Кожа на суставах лопнула, пачкая белизну листа свежей, сукровичной каплей.

Я знала, что напишу. Но еще лучше я знала другое: ни одна объяснительная, ни один суд и ни одно раскаяние уже ничего не изменят. Запись с моим лицом разлетелась по миллионам экранов. Жизнь, которая была у меня еще два часа назад — с парами, шутками у подоконника, дурацкими планами на выходные и беззаботным смехом, — осталась там, на третьем этаже, размазанная по ступенькам вместе с чужой кровью.

Точка невозврата была пройдена. И впереди была только глухая, беспросветная тьма.