Орки

Ветер в ущелье выл без передышки, срывая с каменных уступов мелкую крошку и швыряя ее в лицо, словно пригоршни битого стекла.

Амина опустилась на колени перед очагом, защищая спиной пляшущий огонек. Сухие ветки колючего кустарника разгорались плохо, давая едкий сизый дым, от которого слезились глаза. Она потянулась левой рукой, чтобы поправить бересту, и тупая боль привычно отозвалась в культе мизинца. Пальца не было уже больше года, но в холоде обрубок всегда ныл, напоминая о цене побега. Рубец на левой щеке — след от тлеющего древесного угля, прижатого тяжелой когтистой лапой, — стягивало от мороза.

За ее спиной завозился ребенок.

Брам, которому едва исполнилось полтора года, уже мало походил на человеческое дитя. Он был широк в кости, с плотным круглым черепом и синевато-зеленым оттенком жесткой кожи. Сквозь распухшие нижние десны у него уже пробивались белые острия клыков. Мальчик сердито зарычал во сне, ворочаясь в грубых волчьих шкурах, сваленных прямо на промерзшую землю.

Амина машинально положила руку на живот. Под толстой рубахой из грубой холстины и засаленным меховым жилетом живот уже заметно округлился. Второй. В ее теле, измученном бесконечными переходами и скудной пищей, зрел еще один плод, который однажды вырастет в такого же чудовищного воина, как его отец.

В этом мире не было травниц, готовых избавить рабыню от семени орка, не было сострадания. Земля знала только силу, кровь и закон выживания.

Тяжелые, размеренные шаги заставили камни под ногами мелко дрожать.

Горвак вернулся.

Он протиснулся под полог грубого шатра, сшитого из дубленых шкур горных ящеров. Старый орк был огромен даже по меркам своего свирепого племени, которое он покинул десятилетия назад. Его серая, похожая на выветренный базальт шкура была иссечена сотнями застарелых шрамов от копий, мечей и когтей виверн. Левое ухо было наполовину оторвано, а седые жесткие волосы спутаны в тугие косы, перехваченные железными кольцами. Ему перевалило за пятьдесят — редкий возраст для орочьего воина, говорящий лишь о том, что убить его не смогли ни сородичи, ни чудовища пустошей.

Горвак швырнул к ногам Амины тушу горного барана. Тяжелый глухой стук поднял облачко пыли.

– Мясо, – бросил он на ломаном человеческом наречии. Голос орка напоминал скрежет мельничных жерновов.

Амина вздрогнула, поспешно поднялась на ноги и опустила глаза. Она не смотрела ему в лицо. Прямой взгляд орки воспринимали как вызов, а уроки покорности Горвак вбивал кулаками и железом.

– Сейчас, – едва слышно ответила она, перехватывая рукоять разделочного ножа.

– Брам, – коротко позвал Горвак, не обращая внимания на ее покорность.

Мальчик на шкурах моментально открыл глаза. Ни слез, ни капризов — дети пустошей быстро учились не шуметь попусту. Увидев отца, маленький полукровка неуклюже поднялся на четвереньки, оскалил молочные зубы и издал хриплый, утробный звук.

Горвак оскалился в ответ, обнажая массивные желтые клыки, и грубо ухватил сына за загривок, поднимая в воздух, словно щенка. Ребенок задергал ножками, но не заплакал — вместо этого он попытался вцепиться пальцами в тяжелое кожаное предплечье отца.

– Растет, – хмыкнул орк, оценивая вес Брама. – Жрать будет много. Сил хватит.

Он бросил ребенка обратно на шкуры, словно кусок дерева. Брам ушибся о камень, но лишь сдавленно взвыл и забился глубже в тепло, глядя на отца глазами, в которых страх боролся с врожденной свирепостью.

Амина опустилась перед бараньей тушей. Пальцы одеревенели от холода, нож скользил в жирной шерсти. Она помнила, как четыре года назад в ее родной деревне за холмами женщины чистили рыбу у реки, пели песни и смеялись. Той деревни больше не существовало. Военный отряд клана Железного Клыка сжег все дотла за одну ночь. Ее отца зарубили на пороге, мать бросили в горящий сарай. Саму Амину, израненную, с распоротым плечом, бросили умирать в канаве среди трупов.

Там ее и нашел Горвак. Он не был частью нападавшего клана — старый волк шел позади стаи, подбирая то, что считал полезным. Ему нужна была рабыня: чтобы чистить котел, таскать вьюки и греть постель на холодных стоянках. Ей тогда едва исполнилось четырнадцать. В ее глазах он был кошмаром во плоти, демоном из детских сказок.

Амина полоснула ножом по брюху барана. Теплый, удушливый запах свежей крови и внутренностей ударил в нос. Желудок свело судорогой от подступившей тошноты — утренняя дурнота из-за беременности еще не прошла, но показывать слабость было опасно.

– Шевелись, женщина, – прикрикнул Горвак, усаживаясь у огня и вытягивая длинные, обутые в железо ноги. – Огонь тухнет. Трава сухая где?

– Там, в мешке, за седлом, – отозвалась она, спешно вытягивая скользкие кишки на расстеленный кусок кожи.

– Твоя рука ленивая. Опять забыла?

Амина замерла. Сердце упало куда-то в ледяную пустоту.

Она не забыла. Она никогда не сможет забыть ту ночь, когда решилась бежать. Это было два года назад, на исходе зимы, когда перевал только освободился ото льда. Она украла кресало, кусок вяленого мяса и побежала вниз по тропе, надеясь добраться до эльфийских аванпостов или людей с торговых трактов. Она бежала до кровавых мозолей, задыхаясь от ледяного воздуха.

Горвак настиг ее к полудню следующего дня. Он не бежал — он просто шел по ее следам, как матерый хищник идет по следу раненой косули. Когда он схватил ее, он не произнес ни слова. Он приволок ее обратно в лагерь за волосы, молча вытащил из костра раскаленный докрасна уголь и прижал к ее лицу. Она кричала, пока не сорвала голос, а затем он положил ее левую ладонь на плоский камень и одним ударом тесака отрубил мизинец.

– Земля берет слабых, – сказал он тогда, прижигая кровоточащую культю тем же железом. – Ты моя добыча. Уйдешь — я сниму мясо с твоих костей.

С тех пор мысль о побеге умерла. Даже если бы она смогла уйти сейчас, с Брамом на руках и тяжелым животом, куда ей идти? Люди убьют ее ребенка, едва увидев зачатки клыков и зеленую кожу. Эльфы пристрелят издали, как падальщиков. В этом диком краю для нее и ее детей не было иного места, кроме тени за спиной старого свирепого орка.

Амина бросила лучший кусок бараньей печени на плоский камень, уже нагревшийся у углей. Мясо зашипело, брызгая соком.

Горвак следил за ее движениями тяжелым, мутным взглядом желтых глаз.

– Зима будет долгой, – произнес он, потянувшись к поясу за костяной флягой с терпким перебродившим молоком кобылиц. – Драконы спустились к реке. Значит, на перевале снег ляжет рано. Мы уйдем на юг, к Мертвым Топям.

– Там... там гнилая вода, – тихо подала голос Амина, не смея поднять взгляд. – В прошлый раз Брам тяжело болел от сырости.

Орк шумно хлебнул из фляги, отер подбородок тыльной стороной ладони и сплюнул в огонь.

– Выживет — будет крепче. Сдохнет — родишь нового.

Его слова не были жестокостью ради удовольствия. Это была простая, беспощадная логика орков, выкованная столетиями войн и голода. Горвак не жалел ни себя, ни врагов, ни собственное потомство. В его мире выживал только тот, чьи кости были крепче железа.

Мясо поджарилось с одной стороны. Амина ловко подцепила его ножом и перевернула. Левая рука слушалась плохо, отсутствие пальца нарушало привычный хват, но она научилась приспосабливаться. Ей нужно было жить — ради Брама, который сейчас, почуяв запах жареного, снова выбрался из шкур и жадно смотрел на огонь.

Горвак протянул лапу и сорвал полусырой кусок прямо с раскаленного камня, не обращая внимания на жар. Он разорвал мясо крепкими клыками, проглатывая его почти не жуя. Оторвав хрящеватый край, он швырнул его Браму:

– Жри, волчонок.

Мальчик схватил подношение обеими руками, испачкав мордочку в золе и копоти, и начал ожесточенно грызть, урча совсем по-звериному.

Амина смотрела на сына, и внутри нее поднималась горькая, щемящая волна. Она любила его — материнское чувство оказалось сильнее ненависти к его породе, сильнее памяти о насилии и страхе. Но каждый раз, когда Брам скалил зубы или рычал, она видела в нем отражение Горвака. Она знала: пройдут годы, и этот мальчик станет таким же. Он возьмет в руки секиру, пойдет грабить чужие селения и, возможно, однажды так же притащит в шатер перепуганную человеческую девочку.

– Садись, – приказал Горвак, кивнув на место рядом с собой.

Амина повиновалась, опустившись на колени возле его массивного бедра. От орка разило старым потом, кровью дичи, мокрой шерстью и пеплом. Он положил тяжелую, мозолистую ладонь ей на плечо, сжав так, что кости едва не хрустнули. Это было не лаской, а жестом владения, напоминанием о том, кто здесь хозяин.

– Живот растет быстро, – констатировал он, опустив взгляд на ее стан. – К весне скинешь бремя. Если будет девка — выменяю у гоблинов на соль и железо. Если воин — оставлю.

– Не отдавай, – вырвалось у нее прежде, чем она успела прикусить язык.

Горвак медленно повернул голову. Его глаза опасно сузились. Пальцы на ее плече сжались сильнее, причиняя резкую боль.

– Ты учишь меня, женщина?

– Нет, – поспешно выдохнула Амина, опустив голову так низко, что пряди сальных волос закрыли лицо. – Нет, Горвак. Я лишь... я смогу научить ее шить шкуры. Она будет полезна в лагере.

Орк несколько секунд молчал. Боль в плече стала почти невыносимой, но Амина не шелохнулась, зная, что любая попытка вырваться приведет лишь к удару.

– Посмотрим, – наконец буркнул он, разжимая пальцы. – До весны еще дожить надо. Отрежь еще мяса.

Она поспешно вернулась к туше барана, чувствуя, как мелко дрожат колени. Плод внутри нее толкнулся — резко, требовательно, словно подтверждая слова отца о том, что слабым здесь не место.

Ночь опустилась на ущелье внезапно, словно кто-то набросил на горы черный саван. Ветер усилился, шкуры шатра яростно хлопали на ветру, угрожая сорваться с кольев. Горвак завалился на лежанку из медвежьих шкур, захрапев тяжело и ровно, как спящий зверь. Рядом с ним, прижавшись к теплому боку гиганта, уснул Брам.

Амина осталась сидеть у догорающего очага. Она обняла себя руками за плечи, пытаясь согреться. Огонь медленно угасал, превращаясь в кучку тлеющих углей — точно таких же, каким Горвак выжег на ее щеке клеймо рабыни.

Она осторожно коснулась пальцами рубца. Кожа была грубой, неровной и навсегда потерявшей чувствительность. Где-то далеко, за сотни лиг к югу, цвели сады, звенели колокола людских городов и пели менестрели. Здесь же не было ничего, кроме свиста ледяного ветра, запаха сырого мяса и тяжелого дыхания спящего хозяина.

Амина закрыла глаза, глубоко вздохнула и подобрала ноги ближе к теплу. Ей нужно было выспаться. Завтра на рассвете нужно будет собирать шатер, навьючивать мулов и идти дальше — через ледяные перевалы, в темноту пустошей, навстречу долгой и беспощадной зиме.