Безумное утро

Таунхаус на Верхнем Ист-Сайде в семь тридцать утра напоминал поле боя, усыпанное тончайшим шелком, черновиками эссе по политологии и ароматом свежесваренного кофе.

Миранда сидела во главе массивного дубового стола, одетая в безупречный серый костюм от Armani. Перед ней лежали гранки свежего номера «Подиума», чашка черного эспрессо без сахара и планшет. Ее тонкие пальцы с безукоризненным маникюром мерно перелистывали плотные глянцевые страницы, но идеальную тишину, в которой Миранда так отчаянно нуждалась перед очередным двенадцатичасовым марафоном, безжалостно нарушали.

Со второго этажа донесся грохот каблуков, сопровождаемый яростным хлопком двери.

– Если ты еще хоть раз прикоснешься к моим туфлям от Manolo, я запру твой дурацкий рюкзак в подвале! – звонкий, срывающийся на ультразвук голос Эмили эхом прокатился по лестнице.

– Они лежали посреди коридора! – ответил не менее возмущенный, но более низкий голос Андреа. – Я об них чуть шею себе не свернула! И вообще, мне они даром не нужны, у меня сорок первый растоптанный, я в твои лодочки даже пальцы не втисну!

Миранда едва заметно прикрыла глаза, сделав медленный, глубокий вдох. Ее пальцы сжались на фарфоровой ручке чашки чуть сильнее, чем обычно.

– Еще одно утро в раю, дорогая, – раздался мягкий, бархатный голос с легкой насмешливой интонацией.

Найджел вышел из зоны кухни, держа в руках фарфоровое блюдо с идеально поджаренными тостами, авокадо и ломтиками слабосоленого лосося. На нем были безукоризненно отглаженные льняные брюки и темно-синий кардиган, а на лице играла привычная теплая полуулыбка, которая за двадцать лет брака действовала на Миранду лучше любого успокоительного. Он подошел к жене сзади, бережно опустил ладони ей на плечи и слегка сжал их, снимая привычный утренний зажим.

– Я прошу лишь об одном, – тихо, почти шепотом произнесла Миранда, не отрывая взгляда от разворота с осенней коллекцией пальто. – Десять минут. Всего десять минут тишины перед тем, как на меня обрушится совет директоров, бездарные фотографы и весь этот проклятый мир. Это слишком много, Найджел?

– Ни в коем случае, любовь моя, – Найджел наклонился и коснулся губами ее серебряного виска. – Но ты сама родила этих двоих. А генетика, как известно, жестокая штука. В них обеих кипит твоя несгибаемая воля.

– Не перекладывай вину, – парировала Миранда, пригубив кофе. – Склонность к дешевой драме они унаследовали исключительно от тебя.

На лестнице снова послышались шаги, и в столовую буквально влетела Эмили. Ее рыжие волосы были уложены в сложную асимметричную прическу, жакет с акцентными плечами сидел как влитой, а в глазах метались молнии праведного гнева. За два года работы в «Подиуме» в качестве младшего ассистента она довела искусство быть безупречной почти до абсолюта, но семейные конфликты с легкостью выбивали из нее весь лоск.

– Папа! Скажи ей! – Эмили с размаху бросила свою сумку от Balenciaga на свободный стул. – Она опять переставила мои кремы в ванной! Я нанесла ее чертов органический лосьон с овсянкой вместо сыворотки с ретинолом! Мое лицо погибнет к полудню!

Следом за сестрой в комнату ввалилась Андреа. Энди училась в выпускном классе, носила безразмерный винтажный свитер крупной вязки поверх школьной рубашки, кеды и узкие джинсы. В руках она держала толстую папку с конспектами и надкушенное яблоко. Волосы были небрежно заколоты крабиком на затылке.

– Твоя сыворотка пахнет как химическое оружие, Эм, – невозмутимо парировала Энди, обходя стол и чмокая Найджела в щеку. – Доброе утро, пап. И я ничего не переставляла, просто освободила место для учебника по истории. У меня сегодня контрольная по Гражданской войне, если ты не забыла.

– Твоя контрольная не стоит моих пор! – всплеснула руками Эмили.

– Хватит, – раздался тихий, ледяной голос Миранды.

Она даже не повысила тон. Она просто произнесла одно слово, перелистнув страницу гранки.

В столовой мгновенно повисла мертвая тишина. Обе девушки замерли, словно их облили холодной водой. Эмили моментально выпрямилась по струнке, нервно поправив лацкан жакета, а Энди смущенно опустила глаза в тарелку, пряча яблоко за спину.

Миранда медленно подняла голову. Ее холодные голубые глаза скользнули сначала по старшей дочери, оценивая макияж и посадку жакета, затем по младшей, остановившись на ее растрепанном пучке.

– Эмили, если ты тратишь сорок минут на то, чтобы перепутать две банки, я начинаю сомневаться в твоей способности координировать расписание осенних показов в Милане, – произнесла Миранда абсолютно ровным тоном. – Андреа, твой внешний вид наводит на мысль, что ты ночевала на вокзале в компании бродячих поэтов. В твоем возрасте пора научиться пользоваться расческой, даже если ты собираешься посвятить жизнь изучению пыльных документов. И если этот птичий базар не прекратится сию секунду, вы обе пойдете на работу и в школу пешком. Под дождем. Это всё.

Миранда снова опустила взгляд в журнал.

Эмили судорожно сглотнула, резко развернулась и села за стол, не издав больше ни звука. Энди тихонько выдохнула, отодвинула стул напротив сестры и принялась аккуратно намазывать тост, стараясь не звенеть приборами.

Найджел сдержал улыбку, налил в чашку Энди свежего апельсинового сока, а перед Эмили поставил тарелку с фруктами.

– Так, юные леди, прекращаем траурные лица и завтракаем, – мягко скомандовал он. – До выхода ровно двадцать минут.

Через четверть часа Миранда грациозно поднялась из-за стола, накинула на плечи принесенное экономкой пальто из тончайшего бежевого кашемира и вышла в прихожую. Машина уже ждала ее у входа.

Как только за матерью захлопнулась тяжелая входная дверь, Энди уронила голову на руки.

– Она нас ненавидит, – глухо пробормотала она в столешницу. – Честное слово. Она смотрит на меня так, будто я бракованный экземпляр книги, который случайно забыли уничтожить в типографии.

– О, поверь мне, на меня она смотрит еще хуже, – мрачно отозвалась Эмили, нервно ковыряя вилкой дольку грейпфрута. – Ты для нее просто ребенок, который плохо одевается. А я ее сотрудник. Если я облажаюсь с итальянскими дизайнерами, она меня не просто уволит, она сотрет меня в порошок и развеет над Пятой авеню. Иногда мне кажется, что ей вообще наплевать, есть мы или нет.

Найджел тяжело вздохнул, сел между дочерьми и положил свои широкие, теплые ладони на их плечи.

– Так, девочки, послушайте меня, – заговорил он тем самым тоном, которым говорил всегда, когда в доме сгущались тучи. – Ваша мать – самый сложный человек на этой планете. Вы это знаете, я это знаю, весь модный мир от Парижа до Токио об этом знает. Но говорить глупости о том, что она вас не любит, я вам не позволю.

– Пап, ну ты же видел ее лицо, – вздохнула Энди, поднимая на него карие глаза.

– Я видел женщину, которая спала четыре часа, потому что французский спонсор решил устроить истерику посреди ночи, – мягко возразил Найджел. – Миранда выражает любовь не так, как обычные мамы. Она не будет печь вам имбирное печенье в форме сердечек и сюсюкать. Но кто, скажи мне, Андреа, тайно звонил декану Колумбийского университета, чтобы узнать о программе стажировок по журналистике, когда ты только заикнулась об этом?

Энди удивленно моргнула:

– Мама звонила?

– Нет, конечно, святой дух лично снизошел в приемную комиссию, – фыркнул Найджел. – А тебе, Эмили... Кто настоял на том, чтобы твоя фамилия стояла в титрах спецвыпуска прошлой недели, хотя совет директоров требовал оставить только имена старших редакторов?

Эмили опустила глаза, ее щеки слегка порозовели.

– Она любит вас больше жизни, – твердо сказал Найджел, поочередно заглядывая в глаза каждой дочери. – Просто у нее броня толщиной в Великую Китайскую стену. Ее работа – это ежедневная война. И когда она видит, что вы ругаетесь из-за кремов и обуви, она злится не потому, что не любит вас. А потому что хочет, чтобы вы были сильнее и выше мелких дрязг. Понятно?

Сестры переглянулись. Эмили неловко дернула плечом, а Энди вздохнула и слабо улыбнулась.

– Понятно, – тихо сказали они почти синхронно.

– Вот и славно, – Найджел поднялся. – А теперь марш собираться. Эмили, я еду с тобой через десять минут. Андреа, водитель отвезет тебя в школу, но если ты не причешешься, я лично конфискую твои любимые безразмерные свитера и сожгу их на заднем дворе во имя хорошего вкуса.

---

К трем часам дня в редакции «Подиума» царил привычный ад.

Ассистентки бегали на цыпочках, редакторы отделов бледнели при одном звуке шагов главного редактора, а телефоны разрывались не смолкая. Миранда провела три сложнейших совещания подряд, отвергла две дюжины макетов обложки и теперь сидела в своем стеклянном кабинете, прижав пальцы к вискам. Ее мучила жуткая мигрень, но она не позволяла себе даже откинуться на спинку кресла.

Дверь в приемную тихо скрипнула. В холле появилась Андреа. Она была в школьной форме – строгой темно-синей юбке и светлой рубашке, волосы были аккуратно заплетены в толстую косу, а за спиной висел неизменный рюкзак.

Эмили, сидевшая за своим рабочим столом и яростно печатавшая что-то на клавиатуре, подняла голову и нахмурилась:

– Энди? Ты что тут делаешь? Тебе нельзя сюда в таком виде, если мама увидит...

– Я принесла кое-что, – перебила ее Энди, подходя ближе и стараясь говорить шепотом. – Она обедала?

Эмили мгновенно сникла, забыв о своей роли грозной старшей ассистентки:

– Нет. Отказалась от салата, выпила три чашки эспрессо. У нее мигрень, я вижу по тому, как она щурится на свет. Я хотела зайти, отнести аспирин, но... ты же знаешь, когда она в таком состоянии, зайти без повода – это самоубийство.

– Значит, зайдем вместе, – решительно сказала Андреа.

– Ты с ума сошла? – прошипела Эмили. – Она нас обеих вышвырнет!

– Не вышвырнет, если с нами будет тяжелая артиллерия, – раздался сзади знакомый голос.

К столу подошел Найджел. В руках у него был небольшой серебряный поднос, на котором стояла чашка свежезаваренного травяного чая с ромашкой и мятой – единственный сбор, который Миранда терпела при головных болях, – и маленькая тарелка с крекерами без глютена.

– Так, заговорщицы, – Найджел оглядел дочерей с заговорщицкой улыбкой. – План простой. Энди, ты несешь чай. Ты школьница, на детей рука даже у Миранды поднимается с трудом. Эмили, ты берешь таблетки и тихо ставишь на стол. Я прикрываю тылы и беру огонь на себя. Пошли.

Эмили нервно поправила жакет, взяла пластиковый блистер с обезболивающим, а Энди осторожно приняла из рук отца поднос.

Найджел без стука толкнул тяжелую стеклянную дверь кабинета.

Миранда не подняла головы от документов.

– Я же сказала, никаких отчетов до четырех, – ее голос звучал глухо и устало. – И закройте жалюзи, этот свет невыносим.

– Жалюзи я уже закрыл, дорогая, – мягко отозвался Найджел, поворачивая регулятор на окнах и погружая залитый солнцем кабинет в мягкий, спасительный полумрак.

Миранда замерла. Она медленно подняла глаза и увидела удивительную процессию: впереди стояла Андреа, бережно сжимая поднос, рядом переминалась с ноги на ногу Эмили, а за их спинами возвышался Найджел с абсолютно невозмутимым видом.

– Что это значит? – спросила Миранда, но в ее тоне впервые за весь день не было ледяного холода – лишь бесконечная усталость. – Андреа, почему ты не в библиотеке?

– У меня было окно между уроками, мам, – негромко сказала Энди, подходя к огромному столу и аккуратно ставя чашку рядом с гранками. – Я подумала... в общем, папа сказал, что ты снова пьешь один кофе. Ромашка без сахара, как ты любишь.

Эмили сделала шаг вперед и быстро, словно боясь передумать, положила рядом с чашкой две таблетки:

– И обезболивающее. Те, которые привозили из Швейцарии. Я знаю, что голова болит из-за погоды.

Миранда перевела взгляд с травяного чая на таблетки, затем посмотрела на старшую дочь, на младшую, и, наконец, на мужа. Найджел стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на нее с такой теплотой и нежностью, что железная броня главного редактора дала крошечную, едва заметную трещину.

Ее плечи, напряженные до предела с самого утра, наконец опустились. Миранда медленно потянулась к чашке, обхватив ее тонкими пальцами, чувствуя, как тепло сквозь фарфор согревает ладони.

– Вы трое совершенно невозможны, – тихо произнесла она.

– Мы знаем, – с готовностью согласился Найджел. – Но мы прилагаемся к твоему контракту, Миранда. От нас нельзя отказаться.

Миранда сделала маленький глоток чая, прикрыв глаза. Мята и ромашка действительно принесли минутное облегчение. Когда она снова открыла глаза, ее взгляд скользнул по Энди.

– Твоя коса, Андреа.

Девушка невольно втянула голову в плечи:

– Что с ней?

– Так гораздо лучше, – сухо отметила Миранда, но уголок ее губ дрогнул в едва уловимом намеке на улыбку. – По крайней мере, видно лицо. И... спасибо за чай.

Энди просияла так, словно выиграла Пулитцеровскую премию. Она порывисто сделала шаг вперед, обошла стол и, не сдержавшись, быстро и крепко обняла мать за плечи, уткнувшись носом в ее безупречно уложенные волосы, пахнущие лавандой и дорогим парфюмом.

Миранда на секунду застыла от такой фамильярности прямо посреди рабочего дня в святая святых мировой моды, но затем ее рука поднялась и ласково погладила дочь по спине.

– Мама, – подала голос Эмили от двери, – я перенесла встречу с фотографами на завтрашнее утро. Сказала, что вы на закрытом созвоне с издателем. У вас есть сорок минут тишины.

Миранда посмотрела на старшую дочь долгим, внимательным взглядом.

– Ты молодец, Эмили, – негромко, но отчетливо произнесла она.

Эмили вспыхнула от гордости, ее спина выпрямилась еще сильнее, а на губах появилась широкая, искренняя улыбка, которую она обычно прятала за маской высокомерия.

– Ну что ж, спасательная операция завершена успешно, – Найджел подошел ближе, поцеловал жену в макушку и подмигнул дочерям. – А теперь, девочки, оставим вашу мать в покое, пока она не вспомнила, что мы нарушили все возможные протоколы безопасности этого здания.

– Найджел, – окликнула его Миранда, когда они уже взялись за ручку двери.

Он обернулся:

– Да, любовь моя?

Миранда взяла со стола швейцарские таблетки, запила их глотком чая и посмотрела на свою семью. В полумраке кабинета ее взгляд был непривычно мягким, лишенным той жесткости, которой так боялся весь Нью-Йорк.

– На ужин... приготовь то ризотто с белыми грибами. И чтобы к семи часам вы обе были дома, – она посмотрела на сестер. – Без опозданий.

– Будем вовремя, мам! – пообещала Энди, уже выскальзывая в коридор.

– Я прослежу, чтобы она не надела свои кошмарные кеды к столу, – добавила Эмили, закрывая за собой дверь.

В кабинете снова воцарилась тишина. Но теперь она не была холодной или гнетущей. Миранда сделала еще один глоток теплого чая, опустила руку на гранки и тихо, едва слышно усмехнулась себе под нос, возвращаясь к работе. Впервые за день мигрень начала отступать.