.

Пульс отбивал ритм где-то в висках, глухо, словно барабан в погребальной процессии. Каждый удар отдавался болью, которая, казалось, пронизывала до самых костей. Хазама медленно открыла глаза. Белый потолок, тусклый свет, запах медикаментов – все это говорило об одном: она снова здесь. В больнице.

Воспоминания нахлынули волной, едкой и горькой. Холодное лезвие, скользящее по коже, алая линия, расцветающая на запястье, и это странное, почти блаженное чувство опустошения, когда боль наконец-то отпускает. Она хотела, чтобы все закончилось. Хотела исчезнуть, раствориться в небытии, где нет ни паранойи, ни депрессии, ни этой вечной, гнетущей тоски. Но вместо этого – белый потолок, больничный халат и ощущение, что она снова проиграла.

Ее взгляд скользнул по руке. Запястье было аккуратно перебинтовано, но под бинтами чувствовалась тянущая боль. Хазама отвернула голову, стараясь не смотреть. Ей было противно от самой себя, от своей слабости, от того, что она не смогла довести дело до конца.

— Очнулась, значит.

Голос был низким, слегка хриплым, и до боли знакомым. Хазама вздрогнула и повернула голову. У изголовья кровати, широко расставив ноги и скрестив на груди руки, стоял Терасака Рёма. Его обычно растрепанные черные волосы были чуть приглажены, но все равно торчали в разные стороны, а на лице читалось привычное выражение хмурой сосредоточенности. Только глаза, обычно наполненные вызовом, сейчас казались непривычно серьезными и даже… обеспокоенными.

Хазама молчала. Что она могла сказать? "Привет, Терасака, спасибо, что не дал мне умереть?" Звучало бы как издевательство.

— Ну и чего молчишь? – Терасака нетерпеливо подался вперед. – Думаешь, я пришел, чтобы читать тебе нотации?

Хазама подняла на него взгляд. В его глазах не было осуждения, только какая-то странная смесь раздражения и… сочувствия? Она не могла понять. Терасака всегда был для нее загадкой. Грубый, прямолинейный, он всегда действовал напролом, но в то же время в нем чувствовалась какая-то внутренняя доброта, которую он старательно прятал под маской хулигана.

— Я… я не знаю, что сказать, – наконец произнесла Хазама, ее голос был слабым и хриплым. От долгого молчания пересохло в горле.

Терасака фыркнул.

— Да уж, это ты умеешь. Всегда найдешь, что сказать, когда нужно. А когда нет – молчишь, как рыба.

Он подошел ближе, выдвинул стул и тяжело опустился на него. Хазама почувствовала, как ее сердце сжалось. Ей не хотелось, чтобы он ее видел такой. Слабой, сломленной, жалкой.

— Зачем ты здесь? – спросила она, стараясь придать голосу хоть какую-то твердость.

Терасака уставился на нее, и Хазама почувствовала себя под микроскопом.

— А как думаешь? – Он не отводил взгляда. – Мне, может, нечем заняться, кроме как к тебе в больницу таскаться?

Хазама сжала губы. Она знала, что он не пришел бы просто так. Он был одним из немногих в классе Е, кто хоть как-то пытался достучаться до нее. Когда она начала отдаляться от всех, когда ее мрачные истории становились все более жуткими, а улыбка – все более редкой, именно Терасака иногда бросал ей что-то вроде: "Эй, Хазама, ты чего такая кислая? Опять про зомби думаешь?" Он не понимал ее, но, казалось, пытался.

— Я… я не просила тебя приходить, – прошептала она, отворачиваясь.

Терасака резко выдохнул.

— Да плевать, просила ты или нет! Я пришел, потому что… потому что так надо!

Он встал, подошел к окну и уставился на городские огни, мерцающие вдали. Его широкая спина казалась напряженной.

— Ты знаешь, – начал он, не оборачиваясь, – когда я услышал, что с тобой произошло… я, честно говоря, офигел. Ну, то есть, я, конечно, видел, что ты в последнее время какая-то не своя, но… чтобы до такого дойти…

Он замолчал, и тишина в палате стала еще более гнетущей. Хазама чувствовала, как ее щеки горят от стыда.

— Мы… мы все волновались, – продолжил Терасака, его голос стал чуть тише. – Даже этот придурок Карма. Он, конечно, как всегда, делал вид, что ему пофиг, но я видел, что он тоже напрягся.

Хазама не могла поверить своим ушам. Карма? Волновался? Это было так же невероятно, как если бы Коро-сенсей вдруг отказался от пудинга.

— Не нужно, – сказала она, – не нужно волноваться. Я… я сама виновата.

Терасака резко обернулся.

— Что значит, сама виновата?! Ты что, совсем с ума сошла?! Ты думаешь, это нормально – пытаться… пытаться вот так все закончить?!

Его голос повысился, и Хазама вздрогнула.

— А что еще мне оставалось? – вырвалось у нее. – Я устала. Устала от всего. От этой бесконечной тревоги, от этих мыслей, которые не дают мне покоя. Я просто хотела, чтобы это прекратилось!

Она чувствовала, как слезы подступают к глазам, но старалась сдержаться. Она не хотела плакать перед ним. Не хотела показывать свою слабость.

Терасака смотрел на нее, его глаза были широко раскрыты. Он, кажется, не ожидал такого отпора.

— Прекратилось? – повторил он, понизив голос. – Ты думаешь, это выход? Ты думаешь, это что-то решит?

Он подошел к кровати и оперся руками о спинку стула, склонившись над ней.

— Слушай, Хазама, я, может, не самый умный парень на свете, и уж точно не умею говорить красивые слова, – начал он, его взгляд был прямым и пронзительным. – Но одно я знаю точно: сдаваться – это не вариант. Никогда.

Хазама отвела взгляд. Ее короткие черные кудрявые волосы едва касались подушки. Она чувствовала, как ее переполняет отчаяние.

— Ты не понимаешь, – прошептала она. – Ты не знаешь, каково это, когда каждый день – это борьба. Когда ты чувствуешь, что тонешь, и никто не может тебя вытащить.

Терасака выпрямился.

— Может, и не понимаю, – сказал он. – Но я знаю, что есть люди, которым ты небезразлична. И я один из них.

Хазама подняла на него глаза. Его слова застали ее врасплох. Терасака? Небезразлична? Это было так… непривычно.

— Почему? – спросила она, ее голос едва слышался.

Терасака нахмурился.

— Почему? А потому что! Потому что ты – часть нашего класса. Потому что ты – Хазама. И потому что… – он запнулся, словно подыскивая слова, – потому что ты, хоть и жуткая иногда со своими историями, но ты… ты хорошая.

Хазама почувствовала странное тепло, разливающееся по ее груди. Эти простые, неловкие слова от Терасаки значили для нее больше, чем любые высокопарные речи.

— Я… я просто устала быть такой, – призналась она, и на этот раз слезы все же хлынули. – Устала быть странной, замкнутой, пугающей.

Терасака молча смотрел на нее, пока она плакала. Он не пытался ее утешить, не говорил банальностей. Просто стоял рядом, его присутствие было ощутимым и, на удивление, успокаивающим.

Когда слезы немного утихли, Хазама вытерла их тыльной стороной ладони.

— Я… я не знаю, что со мной происходит, – сказала она, всхлипывая. – Мне кажется, что я схожу с ума.

Терасака подошел к ней и, к ее удивлению, осторожно опустился на край кровати. Его тяжелая рука легла на ее плечо.

— Ты не сходишь с ума, – сказал он, его голос был непривычно мягким. – Ты просто… тебе тяжело. И это нормально.

Он посмотрел ей в глаза.

— Слушай, Хазама. Я не знаю, как тебе помочь. Я не врач. И я не умею говорить, как Коро-сенсей. Но я могу… я могу быть рядом.

Хазама посмотрела на него, и в его глазах она увидела нечто большее, чем просто сочувствие. Там была решимость. И это дало ей крошечную искорку надежды.

— Я… я боюсь, – призналась она. – Боюсь, что это никогда не закончится. Что я всегда буду такой.

Терасака сжал ее плечо.

— Не будешь, – сказал он твердо. – Я не позволю.

Его слова, такие простые и прямые, прозвучали как клятва. И в этот момент Хазама почувствовала, что, возможно, он не лжет. Возможно, он действительно не позволит.

— Ты… ты правда так думаешь? – спросила она, ее голос был полон сомнения.

Терасака кивнул.

— Я знаю, что это звучит глупо, – сказал он, – но… мы – класс Е. Мы должны держаться вместе. Мы должны помогать друг другу. И я… я не собираюсь оставлять тебя одну.

Он поднялся с кровати.

— Слушай, я, конечно, не могу тут сидеть вечно. Но я приду завтра. И послезавтра. И буду приходить, пока ты не выпишешься. И потом тоже. Если тебе нужно будет что-то… просто скажи.

Хазама смотрела на него. Этот грубый, неуклюжий парень, который всегда казался таким далеким от ее мира, сейчас стоял перед ней, предлагая свою поддержку. И это было… неожиданно. И очень ценно.

— Спасибо, Терасака, – прошептала она, и на этот раз ее улыбка была искренней. Слабой, но искренней.

Терасака кивнул.

— Не за что. Просто… просто не делай так больше, ладно?

Его взгляд был серьезным, почти умоляющим. Хазама почувствовала, как ей становится стыдно за то, что она причинила ему беспокойство.

— Я… я постараюсь, – сказала она.

Терасака кивнул.

— Вот и хорошо. А теперь… я пойду. Но, как сказал, приду завтра.

Он развернулся и направился к двери. Перед тем как выйти, он оглянулся на нее.

— И, кстати, – добавил он, – твои жуткие истории, они… они иногда бывают даже интересными.

И с этими словами он вышел, оставив Хазаму одну в палате.

Она лежала, глядя в потолок, и слова Терасаки эхом отдавались в ее голове. "Не позволю". "Мы должны держаться вместе". "Ты хорошая".

Что-то изменилось. Что-то сдвинулось. Эта тяжелая, гнетущая плита, которая давила на нее так долго, вдруг немного приподнялась, пропуская тонкий луч света. Она все еще была в колодце, но теперь она знала, что кто-то снаружи бросил ей веревку. И этот кто-то – Терасака.

Его грубость, его прямолинейность, его неуклюжая доброта – все это было неожиданным источником утешения. Возможно, она не была так одинока, как ей казалось. Возможно, у нее еще был шанс. Шанс выбраться из этой тени. И, возможно, даже найти в себе силы, чтобы снова рассказать кому-нибудь жуткую историю, которая, как оказалось, не всем так уж и безразлична.

Боль в запястье все еще была, но теперь она не казалась такой безнадежной. А пульс в висках отбивал уже не погребальный марш, а что-то более похожее на ритм жизни. Пусть и раненой, но жизни.