ебать я дуралей

Алексей сидел перед монитором, пальцы нервно барабанили по клавиатуре. За окном шел мокрый снег, налипая на грязные стекла. В комнате было душно, пахло табаком и несвежим кофе. На экране мелькали строчки интернет-форума, где он в очередной раз отстаивал свою точку зрения, доказывая ничтожность Тийкунов и их приспешников. Слова лились потоком, полные ярости и горечи, выплескивая всю боль и ненависть, что накопились в нем за последние месяцы.

Телефонный звонок вырвал его из транса. На экране высветилось имя: «Вова». Алексей поморщился. С одной стороны, он ждал этого звонка, с другой – предвкушал очередную порцию колкостей и поддвержений, которые Вова так любил ему отпускать.

— Привет, Леша, — голос Вовы, как всегда, был чуть насмешливым, но с едва уловимой ноткой тепла. — Не отвлекаю от глобальных свершений? Надеюсь, ты не пытаешься в очередной раз спасти мир, сидя в трусах перед монитором.

Алексей хмыкнул.

— Привет, Вова. А ты, я вижу, как всегда в ударе. Нет, мир я пока не спасаю. Занят более насущными проблемами.

— А именно? – Вова сделал паузу, словно давая Алексею возможность ответить, но тут же продолжил. – Спорю на бутылку хорошего виски, что ты опять сражаешься с ветряными мельницами на своих любимых форумах. Неужели тебе не надоело?

— Не надоело, — резко ответил Алексей. – И не надоест, пока я не добьюсь своего.

— А своего ты чего хочешь? – в голосе Вовы прозвучала неприкрытая ирония. – Чтобы все признали твою правоту? Или чтобы Тийкуны пали ниц перед твоим гением?

Алексей сжал кулаки. Вова всегда умел задевать за живое.

— Я хочу справедливости, Вова. Хочу, чтобы виновные понесли наказание. Хочу, чтобы…

— Чтобы твой отец был жив? – мягко перебил Вова. В его голосе исчезла вся ирония, осталась лишь печаль. – Я знаю, Леша. Я понимаю.

Это «понимаю» всегда действовало на Алексея безотказно. Вова был, пожалуй, единственным человеком, который действительно понимал его боль, хотя и выражал это порой в весьма своеобразной манере.

— Что ты хотел, Вова? – голос Алексея смягчился.

— Я тут закончил новую главу, — сказал Вова, возвращаясь к привычному тону. – Хотел, чтобы ты взглянул. Ты же у нас лучший критик.

— А еще, — добавил Алексей, — я, кажется, единственный, кто готов терпеть твои издевательства ради этого.

Вова расхохотался.

— Ну, это само собой. Так что, придешь? Или ты слишком занят своим крестовым походом?

— Приду, — вздохнул Алексей. – Через час буду у тебя.

Он отключился и откинулся на спинку стула. Вова. Их отношения были странными, запутанными, болезненными и в то же время невероятно притягательными. Алексей знал, что Вове нравилось причинять ему боль, дразнить, выводить из себя. И, к своему собственному ужасу, Алексей обнаружил, что ему это нравится. Нравится, как Вова видит его насквозь, как точно бьет по самым больным местам, как заставляет его чувствовать себя живым, даже если это ощущение сопровождается жгучей обидой.

Он быстро оделся, накинул старую куртку и вышел на улицу. Холодный ветер ударил в лицо, заставляя ежиться. До дома Вовы было недалеко, всего несколько кварталов. Всю дорогу он думал о нем, о его едком юморе, о его проницательности, о его странной, скрытой нежности, которую он проявлял лишь в моменты особой уязвимости.

Когда Алексей позвонил в дверь, Вова открыл почти сразу, словно ждал его. Он был в своей обычной домашней одежде – растянутом свитере и старых джинсах. Волосы, как всегда, были растрепаны, а в глазах горели озорные огоньки.

— Ну, наконец-то, — сказал Вова, пропуская его в квартиру. – Я уж думал, ты решил затеряться в дебрях интернета. Проходи, проходи.

В квартире Вовы, как всегда, царил творческий хаос. Книги, рукописи, чашки с недопитым кофе – все это было разбросано по столам и полкам. Но среди этого беспорядка была своя, особенная атмосфера – атмосфера уюта и творчества.

— Что на этот раз? – спросил Алексей, снимая куртку. – Очередная сага о борьбе добра со злом? Или что-то более… пикантное?

Вова усмехнулся.

— Ты же знаешь, Леша, я люблю разнообразие. Но это, к твоему сожалению, не пикантное. Хотя… кто знает? Может, тебе и понравится.

Он протянул Алексею стопку листов, исписанных аккуратным почерком. Алексей взял их, чувствуя легкое волнение. Читать новые произведения Вовы всегда было для него особым удовольствием. Он садился в кресло, погружаясь в мир, созданный Вовой, забывая о своих проблемах и горестях.

Он читал, а Вова сидел напротив, внимательно наблюдая за его реакцией. Алексей погружался в текст, то хмуря брови, то улыбаясь, то задерживая дыхание. Вова писал о борьбе, о надежде, о потерях – о том, что было так близко и понятно Алексею.

Когда он дочитал последнюю страницу, в комнате воцарилась тишина. Алексей поднял глаза на Вову.

— Это… это сильно, Вова, — сказал он, голос его был чуть хриплым. – Очень сильно. Особенно вот этот момент…

Он начал указывать на конкретные места в тексте, анализируя каждое предложение, каждый образ. Вова слушал его внимательно, кивая и иногда вставляя свои комментарии. В эти моменты они были двумя писателями, двумя творцами, полностью поглощенными искусством слова.

— А вот здесь, — сказал Алексей, указывая на один из абзацев, – мне кажется, можно было бы усилить эмоциональный фон. Добавить немного больше… отчаяния.

Вова прищурился.

— Отчаяния, говоришь? Интересно. А ты сам-то, Леша, много ли отчаяния видел?

Алексей резко поднял голову. Вопрос был задан с той самой едкой интонацией, которая всегда выводила его из себя.

— Ты прекрасно знаешь, сколько я видел, Вова, — прошипел он. – Не надо меня провоцировать.

— А я и не провоцирую, — невинно ответил Вова. – Просто интересуюсь. Ведь ты же у нас такой… весь из себя знаток человеческих страданий.

Алексей вскочил с кресла.

— Ты! – он указал на Вову пальцем. – Ты не имеешь права так говорить! Ты не знаешь, через что я прошел!

Вова поднялся ему навстречу, его глаза блестели.

— А ты, Леша, знаешь, через что прошел я? Ты знаешь, что такое, когда твоя родная планета умирает? Ты знаешь, что такое, когда ты видишь, как твои близкие исчезают, один за другим?

Алексей замер. Эти слова Вовы, о которых он знал лишь в общих чертах, вдруг приобрели новый, глубокий смысл. Он знал, что Вова был беженцем, что его родной мир был разрушен. Но он никогда не задумывался о том, какую боль это принесло Вове.

— Я… я не это имел в виду, — голос Алексея стал тише.

— А что ты имел в виду, Леша? – Вова подошел ближе, его глаза сверлили Алексея. – Ты думаешь, что твоя боль уникальна? Что только ты имеешь право на страдания?

Алексей почувствовал, как внутри него закипает ярость, но в то же время, странное, почти мазохистское наслаждение. Ему нравилось, когда Вова так нападал на него, когда он заставлял его чувствовать себя уязвимым, обнаженным.

— Я… я просто… — он запнулся.

— Просто что, Леша? – Вова был уже совсем близко, его дыхание опаляло лицо Алексея. – Просто ты привык быть жертвой? Привык, чтобы тебя жалели?

Алексей схватил Вову за плечи, его пальцы впились в ткань свитера.

— Не смей! – выкрикнул он. – Не смей так говорить со мной!

Вова лишь усмехнулся.

— А что ты сделаешь, Леша? Ударишь меня?

Алексей почувствовал, как его тело дрожит от напряжения. Он хотел ударить Вову, хотел заставить его замолчать. Но в то же время, он хотел… чего-то другого. Чего-то, что он не мог себе объяснить.

— Ты… ты просто невыносим, — прошептал Алексей, его голос был почти неслышен.

— А ты, Леша, слишком правильный, — ответил Вова, его глаза скользнули по лицу Алексея. – Слишком зацикленный на своей боли.

Их взгляды встретились, и в эту секунду в комнате словно вспыхнул электрический разряд. Алексей почувствовал, как его сердце бешено заколотилось. Он видел в глазах Вовы не только насмешку, но и что-то еще – что-то глубокое, скрытое, что-то, что отвечало на его собственное, невысказанное желание.

Вова медленно поднял руку и коснулся щеки Алексея. Его пальцы были холодными, но этот холод лишь усиливал жар, бушевавший внутри Алексея.

— Ты знаешь, Леша, — прошептал Вова, — иногда боль – это единственное, что заставляет нас чувствовать себя живыми.

И в этот момент Алексей понял. Понял, почему он так тянулся к Вове, почему он позволял ему причинять себе боль. Потому что Вова, со всей своей едкостью и цинизмом, был единственным, кто видел его настоящего, кто не жалел его, а заставлял смотреть правде в глаза. И эта правда, как бы болезненна она ни была, была для Алексея спасением.

Он закрыл глаза, чувствуя, как рука Вовы скользит по его шее. Он знал, что это неправильно, что это опасно, но он не мог остановиться. Он хотел этого. Хотел, чтобы Вова продолжал причинять ему боль, чтобы он продолжал будоражить его, чтобы он продолжал заставлять его чувствовать себя живым.

— Вова, — прошептал Алексей, его голос дрожал.

— Что, Леша? – Вова склонился к нему, его губы почти касались его уха. – Ты хочешь, чтобы я остановился?

Алексей покачал головой, не открывая глаз. Он чувствовал, как его тело отзывается на каждое прикосновение Вовы.

— Нет, — выдохнул он. – Не останавливайся.

Вова усмехнулся, и эта усмешка, полная торжества и предвкушения, была для Алексея самым сладким звуком. Он чувствовал, как его мир сужается до этого момента, до этого прикосновения, до этого жгучего желания, которое охватило его с головой.

Они стояли так, обнявшись, посреди творческого беспорядка Вовиной квартиры. За окном шел мокрый снег, а внутри бушевал ураган страсти. Алексей знал, что их отношения были токсичными, болезненными, но он также знал, что они были единственным, что давало ему силы жить, единственным, что заставляло его чувствовать себя по-настоящему живым в этом мире, полном боли и потерь. И он был готов сгореть в этом пламени, лишь бы чувствовать его обжигающий холод, лишь бы быть рядом с Вовой.