.

Пульсирующий неоновый свет просачивался сквозь плотные шторы, раскрашивая спальню Вовы Семенюка в сюрреалистичные оттенки фиолетового и зеленого. За окном, где-то вдалеке, выли сирены, обычная колыбельная для Готэма. Вова, или Бэтмен, как его знали немногие, лежал на спине, уставившись в потолок, где тени от неоновых огней танцевали дикий, бесшумный балет. Его тело было напряжено, каждый мускул наготове, даже в состоянии покоя. Но разум… разум его был далеко не спокоен.

Рядом с ним, на смятых простынях, спал Иван Бессмертных. Джокер. Его бледная кожа казалась еще белее в этом призрачном свете, а растрепанные зеленые волосы хаотично рассыпались по подушке. На его лице, даже в забытьи, застыла легкая, едва заметная ухмылка – вечный спутник его безумия. Вова прислушался к ровному дыханию Ивана, к этому непривычному, почти нормальному звуку, который так диссонировал с хаосом, что он приносил в их жизни.

Это было… неправильно. Все это было неправильно. Их отношения были извращенной, болезненной пародией на любовь, танец на лезвии бритвы между ненавистью и одержимостью. Каждый раз, когда Вова позволял себе поддаться этому притяжению, он чувствовал, как часть его души умирает, погребенная под слоями вины и самоотречения. Но каждый раз, когда Иван смотрел на него своими безумными, горящими глазами, Вова понимал, что он бессилен. Он был пойман в ловушку, и его тюремщик был самым желанным и самым опасным его врагом.

Вова медленно повернул голову, чтобы посмотреть на Ивана. На его шее, чуть ниже подбородка, виднелся красный след – укус. Вовин. Он помнил, как яростно сжимал его в объятиях всего несколько часов назад, как их тела сплетались в диком, отчаянном танце, каждый рывок, каждый стон были смесью боли и наслаждения. Иван, обычно такой непредсказуемый, был на удивление покорным в постели, позволяя Вове взять над собой верх, позволяя ему контролировать. Но Вова знал, что это лишь иллюзия. Истинный контроль всегда оставался за Джокером.

Он осторожно протянул руку и коснулся щеки Ивана. Кожа была прохладной, гладкой, как фарфор. Иван вздрогнул во сне, его губы слегка дрогнули, и Вова быстро отдернул руку, словно обжегся. Он не хотел его будить. Не сейчас. Не тогда, когда он был так уязвим, так… человечен.

Вова встал с кровати, стараясь не производить шума. Его мускулистое тело, покрытое шрамами от бесчисленных битв, казалось еще более массивным в полумраке. Он подошел к окну и раздвинул шторы, впуская в комнату еще больше неонового безумия Готэма. Город никогда не спал. И он, Бэтмен, тоже.

Он чувствовал себя грязным. Опозоренным. Как он мог позволить этому случиться? Как он мог позволить себе так пасть? Он был защитником Готэма, его темным рыцарем, его символом надежды. А теперь он делил постель со своим заклятым врагом, с воплощением хаоса и разрушения.

"Опять эти самокопания, Бэтси?" – прозвучал низкий, хриплый голос за его спиной.

Вова вздрогнул, но не повернулся. Он знал, что Иван проснулся. Он всегда знал.

"Не называй меня так", – глухо ответил Вова, его голос был напряженным.

Иван медленно поднялся, его тело грациозно выгнулось. Простыня соскользнула с его бедер, обнажая худое, но жилистое тело, покрытое множеством шрамов и татуировок. Он подошел к Вове и обнял его со спины, прижимаясь к его обнаженной спине.

"Почему нет? Мне нравится. Это так… интимно", – прошептал Иван ему на ухо, его дыхание опалило кожу Вовы.

Вова напрягся еще сильнее. Он чувствовал, как тепло тела Ивана проникает сквозь его кожу, как его запах – смесь ментола, пороха и чего-то еще, неуловимого, опасного – окутывает его.

"Это неправильно", – повторил Вова, его голос дрожал. "Все это неправильно".

Иван рассмеялся, низким, гортанным смехом, который всегда вызывал у Вовы мурашки по коже.

"Что неправильно, мой дорогой? То, что мы вместе? То, что ты хочешь меня так же сильно, как я хочу тебя? Или то, что ты не можешь признаться себе в этом?"

Он поцеловал Вову в шею, затем провел языком по его коже, оставляя мокрый след. Вова сжал кулаки, пытаясь подавить нахлынувшее желание. Это было похоже на наркотик, на яд, который медленно убивал его, но от которого он не мог отказаться.

"Ты монстр", – выдохнул Вова.

"А ты мой монстр, Бэтси", – прошептал Иван, переворачивая Вову лицом к себе.

Их глаза встретились. В глазах Ивана горел безумный огонь, но в глубине его Вова видел что-то еще – жажду, голод, который был таким же сильным, как и его собственный.

"Ты разрушаешь меня", – сказал Вова, его голос был надломленным.

"А ты разрушаешь меня", – ответил Иван, его улыбка стала шире. "Разве это не прекрасно? Мы разрушаем друг друга, и в этом разрушении рождается что-то новое, что-то… наше".

Он притянул Вову к себе, их тела снова соприкоснулись. Вова почувствовал, как его сердце бешено забилось в груди. Он ненавидел себя за это. Ненавидел Ивана за то, что тот обладал такой властью над ним. Но одновременно он желал его так, как не желал никого и ничего другого в своей жизни.

Иван поднял руку и коснулся щеки Вовы, проведя большим пальцем по его скуле.

"Ты так красив, когда злишься, Бэтси. И так… уязвим".

Вова схватил запястье Ивана, его пальцы сжались так сильно, что костяшки побелели.

"Не смей говорить такие вещи", – прорычал Вова.

"Почему? Потому что это правда?" – Иван усмехнулся. "Ты боишься, что я увижу тебя настоящего? Человека под маской? Брюса Уэйна?"

Имя Брюса Уэйна прозвучало как удар грома. Вова замер, его глаза расширились от шока.

"Как… как ты узнал?" – прошептал он.

Иван наклонился ближе, его губы почти касались уха Вовы.

"Я знаю все о тебе, Бэтси. Каждую твою тайну, каждую твою боль. Я знаю, что ты боишься быть одиноким. Я знаю, что ты ищешь спасения. И я знаю, что ты находишь его в наших битвах. В нашем… танце".

Он отстранился, его глаза сверкали.

"Мы не можем существовать друг без друга, Бэтси. Ты – мой свет, который я пытаюсь погасить. А я – твоя тьма, которую ты пытаешься победить. Но мы оба знаем, что это бесполезно. Мы связаны. Навеки".

Вова смотрел на него, его разум был в смятении. Он хотел отрицать это, хотел кричать, что это ложь, что Иван ошибается. Но глубоко внутри он знал, что слова Ивана были правдой. Он был связан с Джокером, как проклятием, как болезнью, от которой не было лекарства.

"Что ты хочешь?" – спросил Вова, его голос был хриплым.

Иван улыбнулся, его улыбка была такой же опасной, как и его безумие.

"Я хочу, чтобы ты был со мной. Всегда. Я хочу, чтобы ты принял свою тьму. Я хочу, чтобы ты перестал бороться с тем, что неизбежно".

Он снова притянул Вову к себе, и на этот раз Вова не сопротивлялся. Он позволил себе упасть в эту бездну, в эту темную, опасную любовь, которая была его проклятием и его спасением.

Их губы встретились в поцелуе, который был одновременно нежным и яростным, полным отчаяния и надежды. В этом поцелуе не было места для Готэма, для Бэтмена, для Джокера. Были только они двое, потерянные в своем собственном, извращенном мире, где границы между добром и злом, любовью и ненавистью были стерты.

Вова почувствовал, как Иван ведет его обратно к кровати, как их тела снова сплетаются в единое целое. Он закрыл глаза, позволяя себе утонуть в этом ощущении, в этой боли, которая была так сладка. Он знал, что завтра он снова будет Бэтменом, а Иван – Джокером, и они снова будут сражаться на улицах Готэма. Но сегодня… сегодня они были просто Вовой и Иваном, двумя разбитыми душами, которые нашли друг в друге странное, извращенное утешение.

Когда рассвет начал пробиваться сквозь шторы, окрашивая комнату в серые тона, Вова лежал, обнимая спящего Ивана. Он чувствовал его ровное дыхание на своей груди, слышал, как его сердце бьется в унисон с его собственным. На его шее все еще горел след от укуса, а в душе – след от их общей тьмы.

Он не знал, что принесет им завтрашний день. Но он знал одно: он был пойман. Пойман в ловушку любви и ненависти, света и тьмы, здравого смысла и безумия. И, к своему ужасу, он не был уверен, что хочет из нее выбраться. Он был Бэтменом, и он был влюблен в Джокера. И это было его самое страшное, самое желанное проклятие.

Вова осторожно высвободился из объятий Ивана и тихо встал. Он оделся в свою обычную одежду, чувствуя, как маска Брюса Уэйна снова ложится на его лицо. Он кинул быстрый взгляд на спящего Ивана, на его умиротворенное лицо, на котором все еще играла легкая улыбка.

"Ты заплатишь за это", – прошептал Вова, зная, что Иван его не услышит. "Мы оба заплатим".

Он вышел из комнаты, оставив Ивана одного в этой неоновой колыбельной. За окном Готэм просыпался, готовясь к новому дню хаоса и разрушения. И Вова, его темный рыцарь, был готов к нему. Готов к новой битве, к новой погоне, к новому танцу со своим самым опасным и самым желанным врагом.

Он знал, что сегодня вечером он снова будет охотиться на Джокера. И он знал, что Джокер будет ждать его. Потому что они были связаны. Навеки. В этой темной, извращенной любви, которая была их проклятием и их спасением. И где-то на асфальте Готэма, среди крови и разрушения, всегда будут цвести лилии, напоминающие о их безумной, смертельной любви.