Девушка и демон

Ночной клуб тонул в полумраке, неоновых огнях и запахе алкоголя. Музыка оглушала, заставляя вибрировать каждую клеточку тела. Среди танцующих тел, слившихся в единое пульсирующее месиво, выделялась она – юная, еще не испорченная, но уже до неприличия пьяная. Каштановые волосы разметались по плечам, голубые глаза, обычно полные наивной доверчивости, сейчас мутно блестели. Она искала приключений, или, быть может, просто забвения.

Его взгляд, золотой и хищный, мгновенно выделил ее из толпы. Асмодей, демон похоти, владыка греховных желаний, редко спускался в мир смертных. Но сегодня что-то потянуло его сюда, в этот рассадник порока. И вот она, его добыча, сама плывет к нему в руки.

Он стоял у барной стойки, высокий, статный, с черными волосами, падающими на широкие плечи. Его аура притягивала, как магнит, обещая бездну наслаждения и погибели. Девушка, покачиваясь, подошла к нему. Ее пальцы, тонкие и нежные, коснулись его руки.

— Привет, — пробормотала она, ее голос был хриплым от выпитого. — Ты такой... красивый.

Асмодей усмехнулся. Жестокая усмешка, обещающая лишь боль и страдания. Но она этого не видела, не могла видеть. Пьяное сознание рисовало ей образ прекрасного незнакомца.

— Ты тоже, — его голос был низким, бархатным, обволакивающим. — Хочешь продолжить вечер?

Ее глаза загорелись. Она прижалась к нему ближе, ее тело, еще не познавшее греха, инстинктивно тянулось к нему.

— Да, — выдохнула она, ее дыхание опаляло его шею. — Только... я не могу забеременеть.

Асмодей одарил ее ледяным взглядом. Как наивно, как глупо. Но это даже лучше.

— Не волнуйся, — прошептал он, склоняясь к ее уху. — У меня вазэктомия. Мы можем поехать ко мне.

Она кивнула, не раздумывая. И он повел ее за собой, как овцу на заклание.

В его обители, скрытой от глаз смертных, он не стал терять времени. Его прикосновения были грубыми, требовательными. Она, в пьяном угаре, сначала отвечала на них с той же страстью, что и он. Но лишь на мгновение. Асмодей не хотел ее согласия, он хотел ее подчинения.

Он установил на нее печать. Печать, которая сделала ее бессмертной, вечно молодой. Печать, которая заставила ее тело реагировать на него желанием, даже если ее разум сопротивлялся. И самое главное – печать, которая гарантировала двойню после каждого акта, исключая даже мысль об аборте.

Новая реальность обрушилась на нее, когда она проснулась. Боль внизу живота, ощущение чужеродного присутствия. Она поняла, что он кончил в нее. Паника охватила ее. Она попыталась закричать, но ее голос застрял в горле.

И тут же, без предупреждения, мир вокруг нее изменился. Клуб, роскошная спальня – все исчезло. Она оказалась в Аду. Мрачные своды, багровые отсветы, запах серы и гнили. И он, Асмодей, стоящий перед ней, с тем же жестоким блеском в глазах.

Он не дал ей опомниться. С того момента, как она попала в Ад, он заставлял ее ходить голой. Никакой одежды, никакого нижнего белья. Только ошейник с колокольчиком, звеневший при каждом ее движении, и кошачьи уши, появившиеся на ее голове, ставшие невыносимо чувствительными.

Ее дни превратились в бесконечный кошмар. Он насиловал ее по пятнадцать-двадцать раз в день. Сначала она сопротивлялась, кричала, плакала. Но ее слезы лишь забавляли его. Ее сопротивление лишь распаляло его. Ее тело, проклятое печатью, предавало ее, отвечая на его прикосновения.

Она не теряла рассудка. Она понимала всю чудовищность происходящего. Но она ничего не могла сделать. Она была в его власти, в его мире. Постепенно, незаметно для нее самой, в ее душе начал зарождаться Стокгольмский синдром. Он был ее мучителем, ее тюремщиком, но он был единственным, кто был рядом.

Спустя несколько месяцев она родила двойню. Двух мальчиков, с его золотыми глазами и ее каштановыми волосами. Она не чувствовала к ним привязанности. Они были его детьми, плодом ее унижения. Их воспитанием занимались няни-суккубы и сам Асмодей. Она не скучала по ним, не думала о них.

И сразу после родов все повторилось. Один акт – и снова беременность. Он не подпускал к ней никого, даже суккубов. Она была его собственностью, его игрушкой.

Однажды, по какой-то неведомой причине, Асмодей дал ей одежду. Простую, но все же одежду. И телепортировал ее на Землю, в какой-то парк. Она не понимала, что происходит, но впервые за долгое время почувствовала себя почти свободной. Почти.

Она бродила по аллеям парка, не зная, куда идти, что делать. Люди смотрели на нее с любопытством, но она их не замечала. Ее взгляд был пуст.

Внезапно перед ней возникла фигура. Высокий, с сияющими крыльями, излучающий свет и чистоту. Ангел. Он посмотрел на нее с жалостью, с пониманием.

— Девушка, — произнес он, его голос был мелодичным, как звон колокольчиков. — Вы в беде. Я чувствую это.

Она вздрогнула. Ее кошачьи уши, чувствительные до боли, уловили нечто, что другие не слышали. Шепот, предвещающий опасность.

— Я... я не понимаю, — пробормотала она, ее голос был слабым, почти неслышным.

— Вы жертва, — сказал ангел, его глаза были полны сострадания. — Я могу помочь вам. Я могу спасти вас от того, кто причинил вам столько зла.

Его слова, вместо того чтобы принести облегчение, вызвали в ней панику. Спасти? От него? От Асмодея? Нет. Она не хотела. Она боялась. Страх перед неизвестностью, страх перед свободой, страх перед тем, что может быть еще хуже.

Ангел понял. Он увидел в ее глазах не надежду, а ужас. Стокгольмский синдром. Он читал о таком. Жертва, привязанная к своему мучителю, не желающая расставаться с ним.

В этот момент, словно из ниоткуда, появился Асмодей. Его золотые глаза сверкнули, когда он увидел ангела, склонившегося над его собственностью.

— Что здесь происходит? — его голос был холодным, как лед, но в нем слышалась нескрываемая угроза. — Ты что-то забыл в моем присутствии, крылатый?

Ангел выпрямился, его взгляд стал жестким.

— Я пытался помочь ей, — произнес он, не отводя взгляда от Асмодея. — Она жертва.

— Она моя, — прорычал Асмодей, и его аура наполнилась яростью. — И никто не посмеет прикасаться к моей собственности.

Девушка вздрогнула, прижавшись к Асмодею. Ее тело, подчиняясь печати, искало его защиты. Она боялась ангела, боялась свободы, боялась всего, что не было Асмодеем.

Асмодей усмехнулся, его взгляд скользнул по ее испуганному лицу. Он погладил ее по волосам, его прикосновение было жестким, но для нее оно было почти успокаивающим.

— Видишь, крылатый? — сказал он, его голос был полон самодовольства. — Она не хочет твоей помощи. Она хочет быть со мной.

Ангел сжал кулаки. Он видел, как она дрожит, как ее глаза полны страха. Но этот страх был направлен не на демона, а на него. Стокгольмский синдром. Он был сильнее его.

— Ты чудовище, — прошипел ангел.

— Я демон, — ответил Асмодей, его усмешка стала еще шире. — И я не извиняюсь за свою природу. А теперь, если ты не хочешь, чтобы я показал тебе, на что способен настоящий демон, я предлагаю тебе убраться отсюда.

Ангел колебался. Он хотел сразиться, хотел спасти ее. Но он понимал, что это бесполезно. Она не хотела быть спасенной. Пока.

С тяжелым сердцем он расправил крылья и исчез в небе.

Асмодей повернулся к девушке. Ее глаза все еще были полны страха, но уже не такого сильного.

— Пойдем, — сказал он, его голос был немного мягче, чем обычно. — Нам пора возвращаться домой.

Она кивнула, не произнеся ни слова. Она знала, что ее ждет. Бесконечный цикл боли и унижения. Но теперь она была к этому готова. Или, по крайней мере, так ей казалось.

Асмодей телепортировал ее обратно в Ад. Он снял с нее одежду, вернув ее в привычное состояние. Ошейник с колокольчиком снова звенел, кошачьи уши снова были на макушке.

Он наблюдал за ней, его золотые глаза светились довольством. Она была его. Полностью и безраздельно.

В тот вечер он был особенно жесток. Он хотел, чтобы она запомнила, кто ее настоящий хозяин. Он хотел, чтобы она никогда не сомневалась в его власти.

Она плакала, но ее слезы были безмолвными. Ее тело реагировало на него, как запрограммированная кукла. Ее разум был опустошен.

Она больше не была той наивной девушкой из ночного клуба. Она стала его рабыней, его игрушкой. И в глубине души, она, к своему ужасу, понимала, что уже не может без него. Стокгольмский синдром пустил глубокие корни в ее душе. Он был ее мучителем, но он был и ее миром. И она не знала, как жить без этого мира.