Разве так бывает?

Крымская осень в этом году была дождливой и холодной, но здесь, в их трехэтажном лесном доме, было уютно и тепло. За окном шелестел ветер, стучал мелкий дождь, а внутри царил покой. Мара сидела в библиотеке, погруженная в мир любимого "Мцыри". Ее длинные белые волосы водопадом ниспадали на спину, скрывая шрамы, но не скрывая блеска зеленых глаз, скользящих по строкам. Рядом, в уютном кресле напротив, расположился Речь Посполитая. Его медные волосы с белыми прядями, словно языки пламени, отражали тусклый свет лампы. Он читал что-то из Пушкина, изредка бросая на Мару нежные, почти незаметные взгляды. Остальные обитатели дома – СССР, Третий Рейх, Российская империя, Королевство Пруссия, Французская империя, Германская империя, Османская империя, Крымское ханство, а также Катара и Яра – давно спали, убаюканные шумом дождя и теплом камина.

Мара, несмотря на свое тяжелое прошлое, нашла в этом доме нечто вроде убежища. После потери семьи, похищения и насилия, она жила в постоянном страхе, особенно перед прикосновениями. Но Речь Посполитая был другим. Он не давил, не требовал, он просто был рядом, терпеливо ожидая. Месяцы их совместной жизни, наблюдения за его деликатностью и уважением к ее границам, медленно, но верно разрушали ее защитные стены. Она узнала его хорошо, очень близко, и поняла, что готова рискнуть.

Все началось в той же библиотеке. Тихие разговоры, которые длились до глубокой ночи. Потом, однажды, его рука осторожно потянулась к ее. Мара вздрогнула, но не отдернула свою.
— Можно? — тихо спросил он, его золотые глаза были полны беспокойства и надежды.
Мара кивнула, позволяя его пальцам коснуться своих. Это было странно, непривычно, но не отвратительно.
— Ты уверена? — его голос был мягким, как шелк.
— Да, — прошептала она, и это "да" было самым смелым словом, что она произносила за последние два года.

Их касания становились смелее, изучающими, нежными. Он всегда спрашивал, всегда ждал ее согласия. "Здесь нормально?", "Да или нет?". И каждый раз, когда Мара отвечала "да", она чувствовала, как внутри нее что-то оттаивает. В тот вечер, когда она читала "Мцыри", а он Пушкина, она вдруг поняла, что готова. Окончательно решившись, Мара взяла Речь Посполитую за руку. Его взгляд был вопрошающим, но она просто потянула его за собой. Они поднялись в ее комнату, где сделали все нежно, аккуратно, без паники, с вопросами и страстью. Их первый секс был именно таким – нежным, аккуратным, трепетным. И главное, что Мара осознала, что близость может быть приятна, что это не больно с человеком, который по-настоящему любит тебя и слышит, и который всегда готов остановиться, не задавая лишних вопросов и не обижаясь. И это был большой шаг на ее пути к преодолению своего страха.

Благодаря шумоизоляции комнаты Мары, никто не услышал их ночью. Она не переживала, что своим удовольствием они потревожат чей-то сон. Утро наступило необыкновенно светлым, несмотря на пасмурную погоду.

После той ночи Речь Посполитая стал немного увереннее и более открыто ухаживать за Марой, но все еще помня о прикосновениях и нежности. Он всегда был нежен, и всегда соблюдал ее границы. Вроде мелочь для большинства людей, но не для нее – для нее это было важно, это была основа ее доверия. Одного ее "нет" хватало, чтобы он остановился.

Но, несмотря на прикосновения, у них тоже образовалась своя интимная традиция. Удивительно, но в библиотеке. Им нравилось вместе читать. Сначала они просто сидели рядом в креслах, потом на мягком подоконнике, все ближе и ближе. Потом Мара могла спокойно положить ему на колени свои ноги, а вскоре они и вовсе сидели в объятиях друг друга, читая разножанровую литературу. И вот тогда началось: сначала незначительные поглаживания, потом нежные поцелуи в затылок и макушку, потом тихие вопросы, более интимные касания, поцелуи в шею и плечи. Иногда доходило до того, что Мара оказывалась прижатой между стеллажом с книгами и его крепким, теплым телом. Но ей нравилось. Он поддерживал ее одной рукой за ягодицы, другой нежно ласкал остальное ее тело, всегда спрашивая, всегда убеждаясь, что ей комфортно.

А еще они любили проводить время вместе на кухне, когда никого не было дома. Тогда Мара могла спокойно щеголять в его длинной рубахе, сверкая еле прикрытыми бедрами. Рубаха была ему явно велика, но на ней она сидела идеально – мягкая ткань обнимала ее тело, а полы почти касались колен. Именно тогда Посполитый мог тихо, но аккуратно подойти к ней сзади, нежно обнять и положить подбородок ей на плечо, нежно поглаживая ее бока, живот и бедра. Эти моменты были для Мары особенно ценными. Они были наполнены доверием и нежностью, без давления и страха.

Однажды вечером, когда остальные страны и девушки уехали в город за продуктами, Мара и Речь Посполитая остались вдвоем. Осень окончательно вступила в свои права, и за окном бушевал сильный ветер, срывая последние листья с деревьев. В доме было тепло, потрескивал камин, создавая уютную атмосферу. Мара сидела на кухонном острове, свесив ноги, и читала старинную кулинарную книгу, найденную в библиотеке. Речь Посполитая готовил ужин – что-то простое, но ароматное. Запах пряностей наполнял кухню, смешиваясь с запахом древесного дыма.

Он подошел к ней сзади, как обычно, тихо и деликатно. Его руки обняли ее талию, подбородок лег на плечо. Мара почувствовала тепло его тела, его дыхание на своей шее. Она не вздрогнула, не напряглась. Вместо этого она прислонилась к нему, наслаждаясь моментом.
— Что читаешь? — прошептал он, его голос был низким и бархатным.
— Старые рецепты, — ответила Мара, переворачивая страницу. — Хочу попробовать приготовить что-нибудь необычное.
Его пальцы нежно поглаживали ее бока, скользя вверх и вниз. Мара чувствовала, как ее кожа покрывается мурашками, но это были приятные мурашки.
— Можно? — спросил он, его губы коснулись ее уха.
Мара кивнула, закрыв глаза. Он продолжил свои ласки, его руки спускались ниже, к ее бедрам, слегка сжимая их. В его прикосновениях не было ничего пошлого, только нежность и обожание.
— Ты такая красивая, — прошептал он, целуя ее шею. — Такая хрупкая и сильная одновременно.
Мара улыбнулась. Она никогда не слышала таких слов, и они согревали ее душу. Она чувствовала себя защищенной, любимой, желанной.
— Ты тоже, — сказала она, повернув голову и коснувшись его щеки. — Ты... ты особенный.
Речь Посполитая издал тихий смешок.
— Особенный? В каком смысле?
— Ты понимаешь меня, — ответила Мара, глядя ему в глаза. — Ты не давишь, не требуешь. Ты просто... любишь.
Его золотые глаза сияли. Он нежно поцеловал ее в губы, медленно, с наслаждением. Мара ответила на поцелуй, чувствуя, как внутри нее разгорается огонь.
— Я люблю тебя, Мара, — прошептал он, отстраняясь.
— И я тебя, Речь, — ответила она, ее сердце стучало в груди.

Они провели остаток вечера в объятиях друг друга, готовя ужин, разговаривая о книгах, о жизни, о своих мечтах. Мара чувствовала себя по-нанастоящему счастливой. Она знала, что еще не все страхи преодолены, но с Речью Посполитой рядом она чувствовала, что все возможно. Он был ее опорой, ее убежищем, ее любовью.

Когда остальные вернулись, они застали Мару и Речь Посполитую сидящими на диване перед камином. Мара читала, прислонившись к его плечу, а он нежно поглаживал ее волосы. Они выглядели такими умиротворенными и счастливыми, что никто не посмел нарушить их покой. СССР только хмыкнул, Третий Рейх усмехнулся, а остальные просто улыбнулись, делая вид, что ничего не замечают. В конце концов, они были рады за Мару. Она заслуживала счастья, как никто другой.

Ночь опускалась на лес, окутывая дом в тишину. Дождь стих, и на небе показались звезды. Внутри дома царил покой, наполненный любовью и нежностью. Мара, наконец, нашла свой уголок души, где она могла быть собой, где она могла чувствовать себя в безопасности, где ее любили и принимали такой, какая она есть. И этим уголком души был Речь Посполитая.