Сказка про двух сестёр от лица принцессы Луны (Повесть-фентези)

Декабрь в Эквестрии выдался суровым. В 900-й год от Рождества Сильвера небо над Замком Двух Сестёр затянуло тяжёлыми свинцовыми тучами, из которых бесконечным потоком сыпался колючий снег. Именно в эту самую длинную ночь, когда тьма казалась осязаемой, на свет появилась маленькая принцесса-единорог. Её шёрстка была цвета глубоких сумерек, глаза сияли мягким малахитовым светом, а грива напоминала васильковое поле в полночь.

Королева Эренделла II, поправляя свою высокую корону, с холодным любопытством взглянула на свёрток в колыбели. Рядом стояла трёхлетняя Селестия, чьи розовые глаза блестели от высокомерия, внушённого родителями с первых дней жизни.

– Мы назовём её Луной, – сухо произнёс Король Ричард XIV, от которого уже с утра несло дешёвым элем. – Надеюсь, она будет менее шумной, чем старшая.

Накануне крестин во дворец прибыл королевский Звездочёт. Его лицо было бледным, а руки дрожали. Той ночью Космос открыл ему истину, от которой стыла кровь. Он предстал перед троном и, не в силах сдержать нахлынувшие чувства, запел, обращаясь к звёздам, мерцающим за витражными окнами.

– Это её судьба – звёзды правду говорят, – начал Звездочёт дрожащим тенором. – Я видел тень, что выше гор, я видел блеск в глазах. Она придёт сквозь мрак и мор, развеяв скорбь и страх. В обличье Найтмер Мун она разрушит цепи тьмы, и станет вольною страна, пробудившись от тюрьмы.

Королева Эренделла, подхватив мелодию с неожиданной яростью, запела в ответ:

– Оставь свой бред, старик седой, пророчества — лишь дым! Мой трон не дрогнет пред бедой, пред призраком ночным. Она — лишь плоть от плоти нашей, послушная дитя. Не станет горькой жизни чаша, судьбу перехитря!

Ричард XIV, ударив кубком о стол, завершил припев громовым басом:

– Звёзды лгут, и небо спит, мы — хозяева судьбы! Пусть провидец замолчит, не слышны его мольбы. Луна — лишь тень, Селестия — свет, иного в этом доме нет!

Несмотря на браваду, в сердцах родителей поселился липкий страх. Звездочёт никогда не ошибался. Но они решили, что строгость и дисциплина укротят любое пророчество. А в это время в детской, укрытая шёлковым одеялом, мирно спала маленькая Луна, ещё не зная, какая ноша уготована её крохотным плечам.

Прошло три года. Луна росла тихой и кроткой. В отличие от Селестии, которая требовала внимания ежеминутно, младшая принцесса могла часами наблюдать за движением пылинок в луче света. В ночь после своего третьего дня рождения Луна почувствовала странный зуд в кончиках пальцев. Она щёлкнула ими, и пространство вокруг неё подернулось серебристой дымкой.

Она оказалась в Мире Снов. Но вместо радужных облаков и сахарных замков Луна увидела бездну. Она ступала по сновидениям своих подданных и содрогалась. Вот кузнец, чьи руки дрожат от непосильного налога; вот прачка, рыдающая во сне от голода своих детей; вот солдат, которого бьют плетьми за инакомыслие.

– Как же так... – прошептала Луна, прижимая ладошки к груди. – Почему им так больно? Почему мама и папа говорят, что все счастливы?

Она увидела маленькую девочку, свернувшуюся калачиком в углу холодного сна. Девочка плакала, прося у неба хотя бы корку хлеба. Луна подошла к ней и нежно обняла за плечи.

– Чшшшш... Не плачь, я рядом... – прошептала принцесса, и её голос зазвучал над миром снов, как чистый горный ручей. – Всё будет хорошо, всё наладится.

Луна запела, и её голос, сладкий, как мёд, окутал израненные души подданных:

– Милые дети, идите за мной в земли, каких нет прекрасней. Милые дети, играть под луной будем, не зная ненастий. За мною, детишки, открою я вам мир без страданий и горя. Молю вас, не плачьте! Жизнь здесь такова... Ничтожно мала счастья доля.

Сотни людей в ту ночь впервые за долгие годы улыбнулись во сне. Им казалось, что сама Вечность баюкает их, обещая спасение.

На следующее утро за завтраком Луна, сияя от наивного желания помочь, рассказала семье о своих видениях.

– Матушка, отец, люди в городе очень страдают, – начала она, ковыряя кашу. – Я видела их сны. Им нечего кушать, и они очень боятся стражников. Мы должны им помочь!

В столовой воцарилась гробовая тишина. Дворецкий, подносивший стакан воды, поперхнулся и выронил поднос. Повариха в дверях кухни едва не выронила тяжелую кастрюлю, а у стражника у входа глаза стали круглыми, как спелые яблоки.

– Что ты несешь, неблагодарная девчонка?! – вскричала Королева Эренделла, её лицо исказилось от нарциссической ярости. – Ты смеешь обвинять нас в несправедливости? Ты просто хочешь казаться умнее всех, привлечь внимание своим мнимым даром!

Селестия громко расхохоталась, указывая на сестру пальцем.

– Луна — сумасшедшая! Ей снятся монстры, и она верит, что это правда!

Луна посмотрела на сестру и вдруг увидела то, что скрывалось за её смехом. В глазах Селестии плескалась серая, вязкая депрессия. Она видела, как старшая сестра дрожит внутри от страха не соответствовать идеалам родителей, как она душит в себе каждое живое чувство, лишь бы получить одобрительный кивок матери.

– Селестия, тебе ведь тоже больно, – тихо сказала Луна. – Ты смеешься, потому что боишься заплакать. Мама и папа сделали из тебя куклу, которой нельзя ошибаться. Это они виноваты, что ты такая...

Договорить она не успела. Ричард XIV вскочил и отвесил младшей дочери тяжелый подзатыльник.

– Молчать! – взревел он, и от него пахнуло перегаром. – Ещё одно слово о "страданиях", и ты неделю проведешь в карцере на воде!

Луна сжалась, слёзы обожгли глаза. Она видела, как слуги переглядываются, и в их взглядах читалось немое обожание и надежда. Они поняли: эта маленькая девочка видит их насквозь. Она — их голос.

После завтрака Королева Эренделла заперлась в своих покоях. Она подошла к зеркалу и, глядя на свое отражение, запела отравленную завистью песню:

– Она сияет слишком ярко, её глаза — как изумруд. Мне от её талантов жарко, они мне сердце в клочья рвут! Зачем ей дар читать в душах? Зачем ей голос, что поёт? Моё величие разрушит, её стремительный полёт. Я — королева, я — начало! А она — лишь терн в моей руке. Хочу, чтоб навсегда замолчала, утонув в своём горьком грехе!

С тех пор жизнь Луны превратилась в ад. Мать, снедаемая завистью, запретила ей всё: музыку, стихи, рисование. Любая попытка проявить талант каралась побоями. Селестия, подражая родителям, устраивала сестре жестокие розыгрыши, подменяя её книги или высмеивая её перед гостями. Отец же, всё глубже проваливаясь в алкоголизм, срывал на младшей дочери злость за любую неудачу.

Однажды, когда Луне исполнилось десять, её насильно обручили с престарелым графом, чтобы "выбить из неё дурь". Луна рыдала, умоляла родителей не делать этого, но они лишь холодно заявили: "Мы любим вас с сестрой одинаково, просто ты — трудный ребенок". К счастью, старик скончался через месяц после свадьбы, но психологическая травма осталась навсегда.

Луна впала в глубокую депрессию. Мир для неё стал чёрно-белым. Она перестала есть, её мучили постоянные боли в животе и рвота. Каждую ночь она содрогалась от кошмаров, а днём её преследовали мысли о том, чтобы покончить со всем этим.

– Милая моя, ну не плачь, – шептала Няня, укрывая Луну в её тёмной спальне. – Ты — особенная. Твой дар — это благословение, а не проклятие. Звездочёт говорит, что ты освободишь нас всех.

– Я просто хочу, чтобы меня любили, – всхлипывала Луна. – Почему небо такое жестокое?

Няня, гладя её по васильковым волосам, запела колыбельную:

– Спи, маленькая искра в ночи, пусть боль твоя в звёздах сгорает. От сердца обиды найди ты ключи, надежда тебя не бросает. Ты — свет среди туч, ты — прохлада в жару, не верь злым словам и упрёкам. Я слёзы твои на рассвете сотру, ты не будешь в лесу одиноком.

Но даже эти слова не могли заглушить крик в душе принцессы. Она чувствовала, как внутри неё растёт нечто тёмное и могучее. Каждый раз, когда она входила в сны подданных, она видела ту же безнадёгу, что и в своём сердце.

– Я помогу вам, – шептала она, гладя во сне измученного крестьянина. – Если этот мир не хочет давать нам радость наяву, я создам для вас вечную ночь, где сны станут реальностью.

Луна видела страдания других народов — пегасов, живущих в страхе перед штормами, и земнопони, чьи спины гнулись под тяжестью плуга. Она пела им всем, и её колыбельные стали единственным утешением для тысяч существ. Она знала, что за её доброту её называют грешницей в церкви, что её считают безумной в высшем свете. Но глядя в глаза тех, кого она утешала во снах, Луна понимала: её путь только начинается. И этот путь, полный боли и предательства, в конце концов приведет её к тому, кто сможет разделить её тьму и превратить её в свет. Но пока... пока она была лишь маленькой, сломленной девочкой, чьи слёзы превращались в звёзды на ночном небосклоне.