.

Стекло жалобно звякнуло, когда Линч попытался аккуратно выставить раму, но звук в тишине пустой комнаты прозвучал как выстрел. Сердце журналиста забилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Снаружи была свобода — темный лес, прохлада и шанс на спасение. Но внутри, за тяжелой дубовой дверью, скрывался его личный кошмар. И, что гораздо важнее, где-то внизу, в сыром подвале этого проклятого дома, находился Джон.

Линч замер, прислушиваясь. Тишина. Только его собственное прерывистое дыхание и скрип старых половиц под ногами. Он должен был попробовать. Ради Джона. Ради того, чтобы этот сюрреалистичный ужас наконец закончился. Его руки дрожали, когда он схватился за подоконник, готовясь подтянуться.

Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. Линч вздрогнул и едва не сорвался вниз, судорожно оборачиваясь. На пороге стоял Элайджо. Его глаза, обычно горящие фанатичным обожанием, сейчас метали молнии. Лицо исказилось в гримасе, которую нельзя было назвать иначе как чистым, неразбавленным безумием.

– Ты... ты обещал, Линч, – голос Элайджо был пугающе тихим, вибрирующим от сдерживаемой ярости. – Ты обещал, что будешь хорошим. Что оценишь всё, что я для тебя сделал.

– Элайджо, послушай... – Линч выставил руки перед собой, делая шаг назад, к самому краю открытого окна. – Я просто... мне нужен воздух. Пожалуйста, успокойся.

– Не лги мне! – Элайджо сорвался на крик, сокращая расстояние между ними в два широких шага. – Ты хотел уйти. Ты хотел бросить меня! После того, как я спас тебя от этого никчемного писателя? После того, как я обустроил этот рай для нас двоих?

Журналист почувствовал спиной холод ночного воздуха. Он был растерян, его обычное спокойствие, позволявшее выходить сухим из воды в самых жутких переделках, дало трещину. Перед ним был не монстр из портала и не сектант с логичной целью. Перед ним был человек, чей разум превратился в кашу из одержимости и боли.

– Джон — мой лучший друг, – голос Линча дрогнул, в нем прорезались нотки отчаяния. – Пожалуйста, не трогай его. Я сделаю всё, что ты хочешь. Только не причиняй ему вреда. П-пожалуйста.

Элайджо замер в паре сантиметров от него. Его дыхание, тяжелое и неровное, обжигало щеку Линча. Гнев в глазах фаната на мгновение сменился чем-то еще более пугающим — торжеством.

– Всё, что я хочу? – переспросил он, и в его голосе проскользнула безумная нежность. – Ты ведь понимаешь, Линч, что ты — мой идеал? Ты — герой моих снов. И ты принадлежишь мне. Весь. Без остатка.

Линч сглотнул, чувствуя, как по спине катится холодный пот. Он всегда был тем, кто сглаживал углы, кто жертвовал собой ради семьи и друзей. Но сейчас цена казалась непомерно высокой. И всё же, образ Джона, запертого в темноте подвала, стоял перед глазами. Вина за то, что они оба оказались здесь из-за его популярности, из-за его работы, давила на плечи непосильным грузом.

– Да, – прошептал Линч, опуская голову в знак покорности. – Я понимаю.

Элайджо резко схватил его за плечи и с силой оттолкнул от окна. Журналист не удержался на ногах и упал на кровать, больно ударившись локтем. Не успел он опомниться, как Элайджо уже был сверху, придавливая его своим весом к матрасу.

– Ты пытался сбежать, – прошипел фанат, его пальцы больно впились в запястья Линча, прижимая их над головой. – За это должно последовать наказание. Но я милостив. Я просто покажу тебе, кому ты теперь служишь.

– Элайджо, не надо... – Линч попытался дернуться, но хватка была стальной.

– Молчи! – Элайджо ударил ладонью по подушке рядом с головой журналиста. – Ты разрушил момент своей ложью. Теперь я возьму то, что принадлежит мне по праву.

Линч зажмурился. Он чувствовал себя загнанным зверем, чья единственная лазейка захлопнулась с оглушительным грохотом. Он всегда был сильным, всегда находил выход, но сейчас, глядя в эти безумные глаза, он видел только бездну. Растерянность и страх сковали его движения. Он был верным — верным своему долгу защитить Джона, даже если для этого придется пойти на самое унизительное предательство самого себя.

Элайджо начал срывать с него одежду с яростью, граничащей с экстазом. Его движения были грубыми, лишенными какой-либо ласки. Для него это не было актом любви, это был акт присвоения собственности.

– Посмотри на меня, – скомандовал Элайджо, хватая Линча за подбородок и заставляя открыть глаза. – Смотри, кто твой настоящий хозяин. Не камера, не твои подписчики и уж точно не этот жалкий Джон. Только я.

– Пожалуйста... – снова сорвалось с губ Линча, но это было больше похоже на всхлип.

Боль пришла внезапно, резкая и острая, когда Элайджо вошел в него без какой-либо подготовки, движимый лишь своей яростью и похотью. Линч выгнулся, закусив губу до крови, чтобы не закричать. В голове пульсировала только одна мысль: "Только бы Джон был в порядке. Только бы он не слышал этого".

Элайджо двигался рвано, жестко, сопровождая каждый толчок бессвязным шепотом о том, как долго он ждал этого момента, как он собирал фотографии Линча, как он следил за каждым его шагом. Это было осквернением не только тела, но и самой души. Журналист чувствовал, как его привычный мир рассыпается на куски.

– Ты такой красивый, когда плачешь, – выдохнул Элайджо, слизывая слезу со щеки Линча. – Мой маленький, послушный журналист. Ты ведь будешь послушным теперь?

Линч не отвечал. Он отвернулся, глядя в стену, где в лунном свете плясали тени от деревьев. Он чувствовал себя грязным, сломленным, но глубоко внутри, в самом темном уголке сознания, он продолжал твердить себе, что это цена жизни его друга.

Когда всё закончилось, Элайджо не ушел. Он тяжело повалился рядом, прижимая дрожащего Линча к себе, словно любимую игрушку. Его пальцы перебирали спутавшиеся волосы журналиста.

– Я ведь люблю тебя, Линч, – прошептал он почти нежно, и от этого тона Линча передернуло сильнее, чем от недавней боли. – Больше всех на свете. Завтра я принесу тебе завтрак. А потом, если будешь хорошо себя вести... может быть, я позволю тебе увидеть Джона через щелочку в двери.

Линч вздрогнул. Упоминание друга подействовало как разряд тока.

– Ты обещал, – прохрипел он, его голос был сорван. – Ты обещал, что с ним всё будет хорошо.

– Всё зависит от тебя, – Элайджо приподнялся на локте, глядя на него сверху вниз. – Одна ошибка, один взгляд в сторону окна — и твой писатель узнает, насколько острые у меня ножи. Ты меня понял?

– Да, – Линч закрыл глаза, чувствуя, как покорность тяжелым саваном накрывает его. – Я понял.

– Вот и славно, – Элайджо поцеловал его в лоб и укрыл одеялом, словно заботливый любовник, полностью игнорируя тот факт, что только что совершил насилие. – Спи, мой дорогой. Завтра начнется наша новая жизнь.

Когда дыхание фаната выровнялось, возвещая о том, что он уснул, Линч остался лежать в темноте, не в силах пошевелиться. Каждый дюйм его тела ныл, а в душе зияла огромная, незаживающая рана. Он смотрел на окно, которое всё еще было приоткрыто, пропуская в комнату ледяной ночной воздух.

Свобода была так близко. Но Джон был еще ближе — за несколькими слоями бетона и дерева, в руках безумца, который не остановится ни перед чем.

Линч свернулся калачиком, пытаясь унять дрожь. Он был журналистом, он привык рассказывать чужие истории о монстрах. Теперь он сам стал частью такой истории, и финал ее был скрыт в непроглядном тумане безумия Элайджо. Он будет покорным. Он будет верным. Он сделает всё, чтобы Джон выжил.

Даже если для этого ему придется навсегда забыть о том, кто такой Егор Линч на самом деле.

Тишина дома давила на уши, прерываемая лишь редким уханьем совы в лесу. Линч смотрел на спящего рядом мучителя и чувствовал, как вина, вечная спутница его жизни, окончательно поглощает его. Это он привел их сюда. Это его лицо на обложках привлекло этого монстра.

– Прости меня, Джон, – едва слышно прошептали его губы в пустоту комнаты.

Ответа не последовало. Только холодный ветер из окна колыхал занавески, словно прощаясь с тем, кем Линч был еще несколько часов назад. Теперь он был лишь тенью, пленником в золотой клетке чужого помешательства, готовым на всё ради призрачного шанса на спасение того, кто был ему дороже жизни.